Глава 41

Следующие дни превратились в тягостную пытку. Нас переселили. Мои новые покои находились в том же ледяном шпиле, но в другом его крыле, за двумя поворотами и длинным, безмолвным коридором. Комната была меньше, с одной узкой ледяной кроватью, и от нее веяло таким одиночеством, что по ночам я куталась в меха, пытаясь согреться, хотя кристалл исправно излучал тепло.

Обучение продолжалось, но прежней легкости не осталось и в помине. Между нами висело невысказанное, огромное, как айсберг. Мы избегали смотреть друг на друга, а когда наши взгляды все же встречались, мы тут же отводили глаза, словно обожженные.

Мои успехи в магии разума сошли на нет. Я не могла сосредоточиться. Каждая попытка настроить ауру разбивалась о каменную стену моих собственных эмоций — обиды, ревности и горькой досады на саму себя. Вместо спокойного озера во мне бушевал шторм, и Моргэн, глядя на меня своими бездонными глазами, лишь молча качал головой.

— Ты не здесь, дитя людей, — констатировал он однажды. — Твои мысли далеко. Пока они не вернутся, ты будешь биться о лед, как слепая птица.

А Дамир… Дамир, всегда такой собранный и контролируемый, начал совершать ошибки. На наших совместных занятиях по контролю над стихией, где он обычно был воплощением грации и мощи, теперь что-то ломалось.

Вместо того чтобы плавно направить поток воды, он резким жестом заставлял ее вздыматься ледяным столбом, который тут же с грохотом обрушивался. Ветер, обычно послушный его воле, вырывался на свободу с яростным воем, рвя на мне платок и заставляя ларгов настороженно приподнимать брови. Однажды он попытался создать сложную ледяную фигуру — сокола в полете, — но его концентрация дала сбой, и скульптура рассыпалась у него в руках в груду бесформенных осколков.

Он не смотрел на меня после этих провалов. Он сжимал кулаки, его челюсть напрягалась, и он с упрямством, граничащим с отчаянием, начинал все сначала. Но напряжение лишь росло. Он был как туго натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

Мы больше не разговаривали после занятий. Мы молча расходились по своим комнатам. Однажды я, задержавшись, увидела, как он стоит на краю тренировочного плато, спиной ко мне, и просто смотрит в белое безмолвие тундры. Его плечи были ссутулены, а в ранее непробиваемой осанке читалась усталость и растерянность.

В тот миг мне до боли захотелось подойти к нему. Обнять его сзади, как делала это во сне. Прижаться щекой к его спине и сказать... что? Что я скучаю по нему? Что я жалею о своей просьбе? Но я лишь стиснула зубы и молча ушла, оставив его одного с его мыслями и с белым светом камня, который разъединил нас надежнее, чем любая стена.

Мы были как два одиноких айсберга, дрейфующих в одном ледяном море. Казалось, мы так близко, но нас разделяла пропасть холодной, соленой воды, и любая попытка сблизиться грозила катастрофой.