Глава 50

Решение пришло не как озарение, а как тихий, неумолимый приговор самой себе. Оно созревало в глубине души все эти дни молчания и отчаяния, и теперь, наконец, обрело форму. Четкую, холодную и единственно верную.

Я больше не могла этого выносить. Не могла видеть, как он из последних сил пытается балансировать между долгом, который я сама же превратила в тяжкую ношу, и зарождающейся возможностью настоящего счастья. Счастья с тем, кто подходит ему во всем.

Я была психологом. Я видела закономерности. И цепочка была очевидной: моя неуверенность → моя отстраненность → его страдание → его растущее понимание, что есть другой путь. Чтобы разорвать этот порочный круг, нужно было убрать его первопричину. Меня.

Мы ужинали в гробовой тишине. Он сидел напротив, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за моим плечом. Он даже не пытался больше меняться со мной словами. Стена выполнила свою работу слишком хорошо.

Я отпила глоток воды, поставила кружку и произнесла его имя так спокойно, как только смогла.

— Дамир.

Он медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни ожидания, ни надежды. Лишь усталая отстраненность.

— Мне нужно кое-что сказать.

Он кивнул, давая продолжать.

Я сделала глубокий вдох, собирая все свои силы, все остатки самообладания.

— Я все обдумала. И я понимаю, что наша ситуация… стала невыносимой. Для нас обоих.

Он не шелохнулся, но в его энергетическом поле пробежала едва уловимая рябь. Настороженность.

— Когда мы вернемся в Империю, — я говорила ровно, глядя на свои сцепленные на столе пальцы, чтобы не видеть его реакции, — мы можем расторгнуть наш договор. Я помню, там есть пункт о возможности одностороннего расторжения с уплатой неустойки. Я отказываюсь от своей доли. От выплаты, от поместья… от всего. Ты будешь свободен от любых обязательств передо мной.

Воздух в покоях застыл. Казалось, даже вечный гул ветра за стенами стих. Я рискнула поднять на него глаза.

Его лицо было каменным. Абсолютно бесстрастным. Но его глаза… его глаза горели. В них бушевала буря из шока, неверия и чего-то еще, чего я не могла разобрать. Гнева? Боли?

— Что? — это было не слово, а выдох, полный такого ледяного изумления, что по моей коже побежали мурашки.

— Это самый разумный выход, — продолжила я, мой голос начал предательски дрожать, и я сжала пальцы до побеления костяшек. — Ты… ты заслуживаешь быть счастливым. По-настоящему. А не тянуть лямку договора с той, кто… кто приносит тебе лишь проблемы и боль. Ты сможешь строить свою жизнь так, как тебе предназначено. С тем, кто тебе подходит.

Я чуть не сказала «с ней». Но удержалась.

Он медленно поднялся с места. Его движения были скованными, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. — Ты… предлагаешь мне… расторгнуть договор? — он произносил слова с невероятным усилием, отчеканивая каждый слог. — Отказаться от всего? Чтобы освободить меня?

— Да, — прошептала я, чувствуя, как сдавливается горло. Горячие слезы предательски выступили на глазах, и я отчаянно моргнула, пытаясь их сдержать. — Чтобы освободить тебя.

Он сделал шаг ко мне. И еще один. Его тень накрыла меня, а от него самого исходила такая концентрация сдержанной ярости и боли, что мне стало трудно дышать.

— Ты действительно так обо мне думаешь? — его голос был низким, звенящим от напряжения. — Что я настолько слаб? Настолько мелок? Что я, как трусливый щенок, буду бежать за блестящей игрушкой, едва только мне предложат свободу от «обязательств»?

Я отшатнулась, пораженная его реакцией. Я ждала облегчения. Молчаливого согласия. Возможно, даже благодарности. Но не этого. Никогда не этого.

— Нет! Я… я думаю о тебе! О твоем счастье! — Мое счастье? — он горько рассмеялся, и этот звук был похож на треск льда. — Ты решила за меня, что является моим счастьем? Без разговора? Без спроса? Просто… вынеся свой приговор и поставив меня перед фактом?

Он наклонился ко мне, его лицо было так близко, что я видела золотые искры гнева в его темных глазах. — Ты называешь это освобождением, Диара? Для меня это звучит как побег. Как предательство. И самое ужасное… — его голос сорвался, и в нем впервые прозвучала неподдельная, сырая боль, — самое ужасное, что ты даже не дала мне шанса. Не дала нам шанса. Ты просто… сдалась.