Глава 31

Рассвет пришёл серым, мутным, без солнца, и вместе с ним пришёл рёв боевого рога.

Я вскочила с кровати раньше, чем звук успел затихнуть, нашаривая в темноте сапоги и платье. Коннол уже стоял, натягивая кольчугу через голову, и руки его двигались быстро, точно, без единого лишнего движения, как двигаются руки человека, который одевался в бой сотни раз. Я застегнула пояс с ножом, накинула кожаный жилет, который Орм раздобыл для меня где-то в закромах, тяжёлый, грубый, пахнущий чужим потом и дублёной кожей, но способный остановить скользящий удар клинка.

Коннол обернулся ко мне, уже в кольчуге, с мечом на поясе. Лицо его было спокойным, собранным, с той жёсткой ясностью черт, которая появлялась у него всякий раз, когда он переставал быть мужем и становился воином. Он шагнул ко мне, взял за подбородок, поцеловал коротко, сухо, одними губами, не закрывая глаз, и сказал:

— Держи башню.

И вышел…

Со стен я видела всё.

Войско Торгила двинулось с холма на рассвете, когда туман ещё стелился над низиной рваными молочными клочьями, и сквозь этот туман, как сквозь грязную кисею, проступали тёмные ряды пехоты, идущей плотным строем, и конные на флангах, и позади, тяжело раскачиваясь на ухабах, ползла повозка с тараном — длинным окованным бревном, подвешенным на цепях между двумя столбами, которые несли на плечах восемь мужчин. Синие стяги с серебряным вепрем покачивались над колонной, и в утренней тишине, нарушаемой только хлюпаньем сотен ног по раскисшей земле, бряцание оружия и доспехов разносилось далеко, гулко, как похоронный звон.

Их было много. Больше, чем доносил Дайре: я считала ряды и сбивалась, начинала заново и снова сбивалась, потому что строй растягивался от тракта до опушки леса, и задние ряды терялись в тумане. Двести пятьдесят, может триста. Против наших шестидесяти за стенами, считая всех, кто мог держать оружие, включая деревенских мужиков, вооружённых топорами и кольями, которые утром поставили на стены, потому что больше было некого.

Коннол стоял на надвратной башенке, на самом виду, в кольчуге и шлеме с открытым лицом, и голос его, ровный, негромкий, разносился вдоль стен с пугающей чёткостью:

— Лучники, не стрелять, пока не подойдут на сорок шагов. Ни одной стрелы раньше, слышите? Каждая стрела на счету, каждая должна найти цель. Кто выстрелит раньше времени, тому я лично оторву руки и скормлю собакам.

Кормак, стоявший рядом с ним на башенке, осклабился и рявкнул вниз, подкрепляя слова командира:

— Слышали?! Руки оторвёт! А я помогу!

Где-то внизу нервно хихикнул кто-то из деревенских, и смех этот, тонкий, испуганный, оборвался так же быстро, как начался.

Торгил не стал тратить время на переговоры. Ни гонца с белой тряпкой, ни требования сдаться, ни обещаний пощады. Рог взревел во второй раз, низко, протяжно, и строй качнулся вперёд, набирая скорость, и первая волна пехоты, прикрываясь деревянными щитами, хлынула к восточному участку рва, туда, где на карте Дайре было аккуратно помечено «низко, осыпается».

Они шли именно туда, куда мы хотели.

— Подождать, — процедил Коннол, вглядываясь в приближающуюся толпу. — Подождать...

Передние ряды достигли рва. Я видела сверху, как они побросали вниз связки фашин и хвороста, как полезли через осыпающиеся стенки, увязая в мокрой глине по колено, по пояс, матерясь, цепляясь друг за друга, роняя щиты. Ров, казавшийся им ничтожным, мелким, ненадёжным, держал их, как клей, засасывая ноги, и каждый шаг давался с усилием, и строй ломался, превращаясь в беспорядочную толпу барахтающихся в грязи людей.

— Бей! — рявкнул Коннол.

Лучники встали из-за земляного вала, и первый залп обрушился на тех, кто увяз во рву, с расстояния в тридцать шагов, почти в упор. Стрелы прошивали воздух с коротким, злым свистом, и там, внизу, во рву, началось то, от чего у меня скрутило желудок: крики, вой, хрип, тяжёлые шлепки тел, падающих в грязь. Люди, увязшие по колено, не могли ни бежать, ни поднять щиты, ни отступить, потому что на них напирали задние ряды, ещё не понявшие, что произошло, и первая волна, которая должна была захлестнуть наш «слабый» ров, захлебнулась в нём, утопая в собственной крови и ноябрьской грязи.

Но Торгил был не дурак.

Пока мы расстреливали его людей у рва, вторая колонна, которую я поначалу не заметила за туманом, вышла к южной стене. Там, где в кладке была щель. Они шли молча, без рога и крика, прикрываясь мокрыми шкурами от стрел, и впереди раскачивался таран, и люди, несшие его, орали в такт, раскачивая бревно всё сильнее, набирая разбег.

— На южную! — крикнула я, срываясь с места. — Лучников на южную стену!

Я бежала по стене, спотыкаясь о камни и верёвки, мимо лучников, мимо людей с котлами горячей смолы, которые поджидали свой момент, и успела к южной башенке в тот момент, когда таран ударил в стену.

Удар прошёл по камню, как землетрясение: стена вздрогнула, из щелей посыпалась пыль и крошка, и кто-то из деревенских, стоявших рядом, вскрикнул и отшатнулся. Но стена выстояла: дубовые балки, которые Эдин вбил крест-накрест за ложной кладкой, приняли на себя удар и сдержали.

— Стоит! — заорал Эдин откуда-то снизу таким голосом, что перекрыл грохот тарана. — Держит, тварина! Говорил я, что дуб не подведёт!

Таран отошёл и ударил снова. Стена снова выдержала. На третьем ударе кусок ложной кладки обвалился наружу, и люди Торгила заревели от радости, решив, что стена рухнула, и полезли в пролом, давя друг друга, толкаясь, торопясь быть первыми.

И попали в «горло».

Узкий коридор между двумя рядами камней, в который можно было войти по двое, а выйти — некуда, потому что с обоих концов стояли люди с мечами, а сверху, с наскоро сколоченных подмостков, на головы штурмующих полился расплавленный поток кипящей смолы.

Крик, который раздался оттуда, я буду слышать до конца жизни.

Я не смотрела вниз. Командовала лучниками на стене, перераспределяя людей, считая стрелы, которых становилось всё меньше, и пытаясь одновременно следить за восточным рвом, где атака захлебнулась, но не прекратилась, и за южной стеной, где «горло» делало свою страшную работу, и за воротами, куда Торгил, выругавшись, видимо, на чём свет стоит, бросил третий отряд, решив, что хоть где-то да прорвётся.

У ворот их встретил Коннол.

Он стоял в «горле» перед воротами, в самом узком проходе между двумя рядами частокола, который они с отцом называли одинаково, и рядом с ним стоял Орм, и Финтан, и ещё десяток лучших бойцов, и когда люди Торгила, перевалив через внешний частокол, хлынули в проход, их встретила стена из щитов и мечей, за которой сверкал клинок Коннола, ходивший справа налево и обратно с такой скоростью, что стало страшно.

Я видела это со стены. Видела, как он рубит, коротко, экономно, без замаха, каждый удар в цель, и как Орм рядом с ним работает тяжёлым топором, молча, размеренно, с механической точностью мясника, разделывающего тушу. Видела, как Кормак и Лоркан, стоящие плечом к плечу на подмостках над проходом, бьют сверху копьями тех, кто прорывается мимо щитов, и орут при этом так, что, кажется, одним криком могли бы отпугнуть целую армию. Они дрались рядом, бывший наёмник и бывший раб, и в этом бою между ними не осталось ничего от той вражды, с которой они зыркали друг на друга за столом в первые дни; остались только двое мужчин, прикрывающих друг другу спину, потому что от этого зависит жизнь обоих.

Стрела ударила Коннола в правое плечо.

Я не видела, откуда она прилетела, только услышала глухой, тупой звук, с каким наконечник пробивает кольчугу и входит в плоть, и увидела, как Коннол дёрнулся, пошатнулся, перехватил меч в левую руку и продолжил рубить, стиснув зубы так, что на скулах проступили белые пятна. Из-под кольчуги по правому боку побежала тёмная полоса, быстро пропитывая ткань рубахи.

— Коннол ранен! — крикнул кто-то внизу, и крик этот, разнёсшийся по двору, ударил по людям сильнее, чем вражеский таран по стене, потому что раненый командир — это надломленное древко знамени, которое ещё стоит, но может рухнуть в любой момент.

Я сбежала со стены, перепрыгивая через ступени, пронеслась через двор, уворачиваясь от суетящихся людей и летящих искр от кузни, где кузнец, плюнув на всё, ковал наконечники для стрел прямо в разгар боя, и добралась до прохода у ворот, где Орм уже оттаскивал Коннола за частокол, а Финтан, заступив на его место, принял на себя очередную волну.

Коннол сидел, привалившись к столбу частокола, бледный, с закушенной до крови губой, правая рука висела плетью. Стрела торчала из плеча, пробив кольчугу у самого края наплечника, и вокруг древка расплывалось тёмное, мокрое пятно.

— Вытащи, — прохрипел он, глядя на меня мутнеющими глазами. — Обломай древко, потом вытащишь наконечник. Не первый раз.

— Сиди смирно, — огрызнулась я, присев рядом и обламывая древко одним резким движением, от которого он зашипел сквозь зубы и побелел ещё сильнее. Наконечник сидел неглубоко, кольчуга приняла на себя основную силу удара, но рана кровоточила обильно, и вокруг входного отверстия кожа уже начинала багроветь, припухать, наливаясь нехорошим, тёмным жаром.

— Орм, — бросила я, зажимая рану куском ткани, оторванным от собственной рубахи, — отведи его в башню. Позови лекарку. Если будет рваться обратно, свяжи.

— Киара, — Коннол попытался подняться, но Орм положил ему руку на здоровое плечо и усадил обратно с такой мягкой непреклонностью, с какой усаживают детей.

— Она права, господин, — буркнул Орм. — Один раненый командир на поле — это знамя. Мёртвый командир — это поражение. Пойдём.

Коннол посмотрел на меня, и в глазах его, затуманенных болью, я прочла злость, бессилие и отчаянную просьбу одновременно: держи. Держи, пока меня нет. Держи, потому что если ты не удержишь, всё кончится.

— Иди, — сказала я ему, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к стене. — Я справлюсь.

Я вернулась на стену.

Бой продолжался, тяжёлый, вязкий, кровавый. Без Коннола у ворот «горло» держалось на Финтане, который рубился молча, зло, с белым, перекошенным лицом, и на людях рядом с ним, которые дрались уже не за туат и не за риага, а за собственные жизни, потому что отступать было некуда. Я командовала лучниками, охрипнув до свиста, перебегая от бойницы к бойнице, распределяя последние стрелы, которых оставалось всё меньше, и когда стрелы кончились совсем, велела швырять камни, и женщины из деревень, которых я поставила на стены вместо лучников, таскали булыжники из куч, заготовленных Эдином, и швыряли вниз, на головы штурмующих, и крик стоял такой, что от него закладывало уши.

К полудню атака захлебнулась. Торгил отвёл людей на холм, и мы увидели, как они уходят, грязные, окровавленные, волоча раненых, и у рва, у южной стены, у ворот остались лежать тела, десятки тел, в мокрой глине, в кровавой каше из грязи и снега, и Эдинова стена стояла, забрызганная кровью и смолой, непоколебимая, как сам Эдин, который сидел внизу, привалившись к своей кладке, и бормотал:

— Я же говорил. Дуб не подведёт. Говорил ведь...

Мы выдержали первый удар. Но Коннол лежал в башне с пробитым плечом, и рана, которая при обычном наконечнике затянулась бы за неделю, багровела и опухала с неестественной быстротой, и когда лекарка, старая Бриана из деревни, осмотрев рану, подняла на меня глаза, в них я прочла то, чего боялась больше всего.

— Яд, госпожа, — прошептала она. — На наконечнике был яд.