Глава 32

Жар начался к вечеру.

Коннол лежал в моих покоях, на кровати, которую мы делили последние ночи, и его лицо, бледное до синевы ещё час назад, теперь наливалось нездоровым румянцем, как наливается тёмным цветом яблоко, тронутое гнилью изнутри. Бриана, сгорбившись над раной, снимала припарку за припаркой, меняя пахнущие полынью и мёдом тряпицы на свежие, и каждый раз, обнажая рану, качала головой всё тяжелее. Плечо вокруг входного отверстия вздулось, побагровело, и от раны по коже расползались тёмные прожилки, похожие на корни дерева, растущего внутрь.

— Яд мне незнаком, госпожа, — прошептала Бриана, отведя меня в сторону и вытирая руки о передник, на котором остались бурые пятна. — Не волчий корень, не тис, не белена. Что-то южное, привозное. Я делаю что могу — вытягиваю гной, пою отварами, но если к утру жар не спадёт...

Она не договорила.

— Делай что можешь, — сказала я, стиснув зубы так, что заломило челюсть, и вышла, потому что если бы осталась ещё на минуту, голос бы меня выдал, а голос риага не имеет права дрожать, когда за стенами стоит враг.

Я спустилась в общий зал, где у очага сидели те, кто ещё мог сидеть: Финтан с перевязанной головой, Орм, единственный из всех не получивший ни царапины, Кормак с рассечённой скулой, заклеенной полоской промасленного льна, Лоркан, баюкавший левую руку, вывихнутую в бою и вправленную обратно Брианой с такой силой, что он, по собственному признанию, заорал громче, чем когда на него бежали с тараном. Ещё человек двадцать, побитых, усталых, перепачканных кровью и грязью, с потухшими глазами людей, которые ещё не поняли, живы они или нет.

Они подняли головы, когда я вошла, и в этих взглядах, обращённых ко мне, я прочла одно: что дальше?

— Коннол ранен, но жив, — сказала я ровно, останавливаясь у очага. — Бриана при нём. А пока он лежит, командую я.

Никто не возразил. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Финтан кивнул, Орм кивнул, Кормак кивнул, и в этих трёх молчаливых кивках было больше доверия, чем в любой клятве на священных камнях.

— Финтан, — я повернулась к нему, — сколько у нас боеспособных?

— Тридцать восемь, госпожа, считая меня, если не считать тех, кто стоит на ногах, но толку от них, как от козла шерсти. — Он потрогал повязку на голове и поморщился. — Ещё человек десять из деревенских, которые могут швырять камни и таскать котлы. Женщины тоже просятся, некоторые.

— Пусть просятся. Ставь всех, кто держит руками что-нибудь тяжелее ложки. Стрелы?

— Стрел нет, — буркнул Кормак мрачно. — Последние расстреляли к полудню. Я послал мальчишек собирать вражеские с поля, натаскали три десятка, половина с погнутыми наконечниками. Кузнец правит, но к утру будет от силы сотня.

— Сотня, — повторила я, прикидывая в уме. — Ладно. Значит, бережём каждую. Стрелять только наверняка, только по моей команде. Камни, смола, кипяток — всё, что можно лить и швырять сверху. Эдин!

Эдин, дремавший в углу, привалившись к стене и обняв свой молот, как ребёнок обнимает куклу, встрепенулся и уставился на меня мутными от усталости глазами.

— Южная стена. «Горло» завалено телами. Нужно расчистить до утра и укрепить подмостки, они расшатались от смолы.

— Сделаю, — просипел он и, кряхтя, поднялся, прихватив молот.

Я распределила людей на ночные дозоры, удвоив посты на южной и восточной стенах, приказала зажечь костры вдоль рва, чтобы ночная вылазка Торгила не застала нас врасплох, и послала Мойру проверить запасы воды в башне, потому что колодец за день работал на износ, поя и раненых, и здоровых, и скотину, согнанную во двор.

Потом поднялась к Коннолу.

Он метался. Шкуры сбились в ком у изножья, рубаху, промокшую от пота, Бриана разрезала и сняла, чтобы не мешала, и он лежал голый по пояс, с перевязанным плечом, и его тело, покрытое шрамами и блестящее от испарины, то и дело сотрясала крупная дрожь, от которой скрипели доски кровати. Глаза его были открыты, но не видели меня, смотрели куда-то сквозь потолок, в бред и жар, и губы шевелились, выталкивая слова, которые я разбирала с трудом, наклонившись к самому его лицу.

— Левый фланг... держать левый фланг... Диб, закрой проход, слышишь?.. Эрдин, куда, назад, я сказал назад!..

Он командовал. В бреду, в жару, с отравленной стрелой в плече, он продолжал вести бой, который уже закончился, и от этого, от того, как хрипло и отчаянно звучал его голос в пустой комнате, у меня перехватило горло.

— Тихо, — прошептала я, опустившись на край кровати и положив ладонь ему на лоб, мокрый, горячий, обжигающий. — Тихо, Коннол. Фланг держим. Проход закрыт. Все на месте.

Он дёрнулся, попытался сесть, и в глазах его мелькнуло что-то осмысленное, злое.

— На стену... мне надо на стену...

— Лежи, — я надавила ему на здоровое плечо, удерживая, и он оказался слабее, чем я ожидала, жар выжирал его силы, как огонь выжирает сухое дерево. — Лежи, слышишь? Я на стене. Финтан на стене. Все на месте.

Он обмяк, откинувшись на подушку, и глаза его снова затуманились, уплывая в бред, и рука, та самая, левая, здоровая, нашарила мою и сжала, крепко, до боли, до хруста в пальцах, и не отпускала.

— Киара, — просипел он, и в голосе его, прорвавшемся сквозь бредовую муть, было столько отчаянной ясности, что у меня сжалось сердце. — Не уходи.

— Никуда, — соврала я, потому что мне нужно было на стену, нужно было вниз, к людям, к оружию, к Финтану, который ждал приказов, но пальцы его сжимали мою руку так, будто я была якорем, удерживающим его на этом берегу, и я не могла, не могла отнять руку, не сейчас.

Сидела рядом, пока он не заснул, тяжёлым, мутным сном, в котором продолжал бормотать приказы и звать людей по именам, и меняла ему повязку, осторожно разматывая пропитанный сукровицей лён и накладывая свежую припарку, от которой тянуло горькой полынью, и вытирала пот с его лба куском мокрой ткани, и руки мои, которые днём командовали лучниками и швыряли камни, сейчас дрожали.

Утром пришёл гонец Торгила.

Я увидела его со стены: одинокий всадник, выехавший из лагеря на холме, с белой тряпкой на копье. Он подъехал к воротам на расстояние окрика и прокричал, задрав голову:

— Торгил, вождь северных земель, предлагает хозяевам башни сдаться! Откройте ворота, сложите оружие, и он обещает сохранить жизни всем, кто внутри! Это последнее предложение!

Я стояла на надвратной башенке, там, где вчера стоял Коннол, и ветер трепал мои короткие волосы, а люди на стенах смотрели на меня, все, свои и чужие, и ждали ответа.

— Передай Торгилу, — проговорила я, и голос мой, охрипший от крика и бессонницы, разнёсся над двором и за его пределами, — что в этой башне нет хозяев, которые сдаются. Передай ему, что ров, в который он вчера загнал своих людей, мы вырыли специально для него, и «щель» в стене, куда он сунул таран, была ловушкой, и если он такой умный, пусть спросит себя: а какие ещё сюрпризы его ждут за нашими стенами? — Я помолчала и добавила: — И передай ему, что его шпион Дайре шлёт привет и просит побольше каши, а то в нашем погребе кормят скудно.

На стенах засмеялись. Сначала кто-то фыркнул, потом хохотнул Кормак, потом Лоркан, потом деревенские, и смех покатился по стенам, негромкий, злой, отчаянный смех людей, которым нечего терять, и этот смех, рождённый из страха и упрямства, был лучшим ответом, чем любые слова.

Гонец побледнел, развернул коня и ускакал обратно на холм.

День прошёл в ожидании. Торгил не атаковал. Стоял на холме, смотрел на нас, и мы смотрели на него, и между нами лежало поле, усеянное телами вчерашнего штурма, и вороны, чёрные, жирные, деловитые, уже кружили над ними, снижаясь всё ниже. Он ждал. Ждал, пока голод и яд сделают своё дело, ждал, пока мы ослабнем, пока закончатся стрелы и камни, пока раненые станут мёртвыми, а живые потеряют волю.

Ночью я снова сидела у кровати Коннола. Жар не спадал, прожилки от раны расползлись до локтя, и Бриана, сменив припарку, молча вышла, сутулясь сильнее обычного. Я держала его руку, горячую, влажную, и смотрела на его лицо, осунувшееся, с заострившимися скулами и запавшими глазами, и думала о том, что если он умрёт, я не знаю, как буду жить дальше, и эта мысль, простая и страшная, была первой, в которой я призналась себе без оговорок и без щита.

— Не смей, — прошептала я, сжимая его пальцы. — Слышишь, Коннол? Не смей. Ты обещал вернуться. Ты обещал.

Он не ответил. Дышал тяжело, хрипло, со свистом, и пот катился по его вискам, и я вытирала его, и поила водой из кружки, осторожно приподнимая ему голову, и меняла повязки, и подбрасывала дрова в камин, и возвращалась, и снова брала его руку, и так до рассвета.