Глава 8

Она, случаем, не решила, что ты ее привез для расправы?

Потап развалился на диване, вытянул ноги. Гордей приехал к нему на квартиру. Оставаться в доме, где спала Алена a Он надеялся, что спала, а не металась по комнате в отчаянии, собирая вещи, — не было сил. На него давили стены, запах родного дома приобрел другие оттенки.

Ее.

Прошли лишь сутки, как он с ней познакомился. Гребаные сутки, а его жизнь менялась с бешеной скоростью.

— Что? Я прав? Решила? Серьезно?.

Губы друга дрогнули, а потом Мазур сделал то, вид чего доступен был только избранным. Он откинул голову назад и рассмеялся в голос.

— И чего ржем… Придурок.

— А ты бы еще ее на дельтаплане прокатил. Ага, прямо с Орлиного Холма.

Орлиный Холм — самая высокая точка в Каянске. Экстремалы из местных облюбовали ее. Гордей с Потапом, кстати, тоже иногда баловались. Почему бы и нет? Кто-то выбирал гонки, кто-то кокс. Людям иногда требовался адреналин, причем дикий, неконтролируемый.

И, кажется, он нашел источник своего.

— Но «Утес» — это тоже сильно, Табас.

А то он не знал:

— Напомни-ка мне, брат, ты в «Утес» водил Анжелку?

Он даже отвечать не стал.

Нет, конечно.

Никого не возил. Как и Потап.

«Утес» принадлежал семье Мазуровых. Управлял им дядя Потапа.

И все в городе знали, что «утес» не просто для избранных. Это ВИП-зона, у каждого из члена Семей там были свои столики. Их никто другой не мог занять. Взимался членский взнос. Мальчики вырастали, а игры оставались теми же. Дорогие тачки, лучшие женщины, доступ к новейшим технологиям. И, конечно, закрытые общества. Куда без них.

— Это как у диких зверей. Самок может быть много, но реагируешь ты на одну.

— Прямо реагируешь? — Глаза Потапа вспыхнули от любопытства.

— Да, реагируешь, — жестко бросил Гордей, обозначая границы и для единственного друга.

— Хм… Интересно. Не хочешь ее в лаборатории посмотреть? Может, у нее повышен уровень…

— Только заикнись об этом хотя бы еще раз, — предупредил Табасов.

Потап впился в него взглядом. Вчитываясь, сканируя. Гордей выдержал его, тоже давя ответным:

— Всего сутки, Табас..

— Я в курсе.

Иногда Потап выдавал его мысли вслух. Как, впрочем, и он его.

Они слишком хорошо друг друга знали. Росли вместе. Как братья. Занимались вместе. Тренировались.

Две семьи, не конкурирующие друг с другом, а сотрудничающие. Их отцы когда-то тоже прошли такой же путь. И, к сожалению, были моменты, когда и трагедии их коснулись в одно и то же время.

— Ну нахер. Я такую информацию на сухую не способен воспринять.

Потап пружинисто встал и подошел к бару, откуда достал пузатую бутылку. Мазуров-младший еще не переодевался после рабочего дня. Если Гордею не изменяла память, тот сегодня ездил на переговоры с китайцами. Ни рубашку, ни галстука с жилетом он не снял. Лишь рукава закатал.

Друг в целом любил классику. Гордей даже не мог предположить, сколько у него жилетов. Они были отдельной страстью Мазура.

У каждого своя придурь, чего уж.

Он разлил виски и вернулся с двумя стаканами.

— Последнее уточнение — то есть ты потерян для общества, Гор?

— Да иди ты…

— Нет, я серьезно. Что, так на самом деле бывает, чтобы с первого взгляда? А как же узнать друг друга получше и прочее?

— Постебешься как-нибудь потом, когда самого скрутит.

***

Следующие дни не принесли каких-то новых реалий. Несколько раз Гордей отвозил и забирал Алену. Девчонка объявила ему негласный бойкот. Во дворе демонстративно искала глазами Алексея. Тот, придурок, в первый день вышел из гаража, за что получил от него пиздюлей:

— Скрылся и не высовывайся.

Про больничный для водилы можно было забыть. С другой стороны, он что, реально собирался держать ответ перед Аленкой за свои поступки? Хотел возить ее в универ, значит, будет. В чем проблема?

Ей не нравится? Пусть привыкает.

Засранка держалась особняком. Здоровалась сдержанно. Почти не разговаривала.

Как оказалось, ее тишина не напрягала Гордея. Наоборот, расслабляла, позволяла обдумать предстоящий день и текущие дела

На данном этапе ему было достаточно, что она рядом. Сидела, дышала, бухтела, делала вид, что ей безразлично и что он пустое место.

Она старалась не выказывать своей нервозности. Садилась, расправляла складки на платье и отворачивалась, всем видом демонстрируя, что его общество ей неприятно.

Его забавлял ее бунт. Пусть немного подуется, девочкам можно.

Тем более когда они в платьишках.

Гордею зашло, что она не носила брюки. Он эту особенность подметил сразу. Еще бы в спальню ее зайти и убедиться самому…

Эту мысль он сначала отогнал, а чем больше о ней думал, тем сильнее она его привлекала. На ТO, что нарушит личные границы, ему было плевать. Его ДОМ его правила.

В день, когда она свалила от Гордея из универа на такси, он сорвался за ней. Ведь предупредил, что заедет.

Он знал, в какой палате находится ее мать. Знал, с каким диагнозом, что улучшений пока нет. Прогнозы не особо радужные.

Шло обсуждение сложнейшей операции на головном мозге, результатов которой никто гарантировать не мог. Тут интересное вырисовывалось. По закону согласие могла дать только дочь. Но решал и его отец.

Гордею инфу сливали осторожно. Отец не погладит его по головке, если решит, что сын суется не в свое дело.

Внезапно их интересы пересеклись.

Так выходит?

— Я вас провожу. — Молоденькая медсестра вышла из стойки ресепшена.

— Мне достаточно номера палаты, — бросил он, не глядя в сторону девушки.

Алену он застал читающей матери книгу. Увидев его, она встрепенулась и уставилась на него широко распахнутыми глазами.

Гордей прикрыл за собой дверь.

Сердце дало сбой.

Алена, за исключением нескольких случаев, всегда в его обществе напрягалась, выпускала невидимые шипы. Защищалась. Во многом ее поведение оправдано. Она так и должна себя вести. Она на территории, где слабым не место.

Гор уже знал — она отличный математик. Перспективный. В физике тоже неплохо разбирается. И если ее направить к нужным людям и дать возможности, она займет достойное место в исследовательском мире Каянска, а для этого нужны зубы. Мир науки жесток. Слабые не выживают.

Несмотря на то, что Семьи пресекали беспредел и жестко наказывали участников, интриг невозможно избежать.

Поэтому зубы — это хорошо..

Сейчас же, всего на несколько секунд, Гордей увидел другую Алену. Нежную и ранимую. Уязвленную. Открытую. С любовью смотрящую на маму.

В груди мужчины потяжелело. Сдавило. Точно он круто лоханулся и словил хук, не устоял на ногах. Рухнул на колени, но еще держался. Табасовых хрен свалишь.

— Ты меня преследуешь, — негромко сказала Алена, закрывая книгу. Она не спрашивала, утверждала.

Он скрестил руки на груди и прислонился плечом к двери.

Да, преследовал. Ухаживанием это не назовешь. Им тут и не пахло. Его каждый день долбила Анжела. Сначала он не реагировал, отмахивался, как от назойливой мухи.

Потом ответил… Его ответ обеспечил тишину ровно на сутки. Далее Анжела сменила тактику, завиляла хвостом.

— Возможно, — не стал увиливать Гор.

Алена удивленно вскинула брови, но быстро нацепила на хорошенькое личико маску безразличия.

Встала и подошла к кровати матери.

Он же весь подобрался, ловя каждое ее движение, каждый ее жест.

Ему заняться было нечем, как ее развозить и караулить? Было, конечно.

Но он находился ровным счетом там, где ему надлежало быть.

— Мам, я приду завтра. Хорошо? — Голос Алены дрогнул, и сердце мужчины сжалось. Любое ее действие вызывало в нем отклик.

Она склонилась над находящейся без сознания женщиной и поцеловала ее в лоб.

— Береги себя. И я очень, очень тебя жду. Возвращайся.

Он успел заметить, как она украдкой смахнула слезу.

Это нокаут, парни..

***

В машине она как обычно сразу отвернулась к окну. Гордей не спешил заводить двигатель.

— В клинике работают профи. И лучшие хирурги…

Он уже прикидывал, кого можно напрячь еще. Что-то он упустил эту тему. Надо тщательнее прозондировать почву.

Хотя отец наверняка уже сделал максимум. Но и он поинтересуется. Мало ли, может, тот где-то не досмотрел.

— Знаю. Харитон Валерьевич мне говорил. Но мама…

При упоминании отца Гордея эмоционально шатнуло. Пальцы сильнее сжали руль. Странно.

Между отцом и Аленой ничего нет, это видно невооруженным взглядом. И все же! Его потянуло куда-то вниз, в пылающую, жаром бездну, где на самом дне резвились и открывали пасти ядовитые змеи ревности.

Гордей всегда отлично контролировал себя. Свои эмоции так точно. У него даже переходный период так себе был. Ни буйства, ни бунтов. Все размеренно, четко. Рядом всегда был Потап. Они занимались в зале, учились, развивались, путешествовали. Прыгали с того же Орлиного Холма.

И никогда девушки не выходили на первый план.

В них недостатка не было. Как и в потребности в сексе. Они еще с Потапом прикалывались, что отцы им в детстве вместе со смесью какую-то херню подсыпали, что они выросли эмоциональными дегенератами. Их не трогали короткие юбки, глубокие декольте. Не хотелось никого присвоить. Чтобы никто не смел косо или с вожделением смотреть на ту, которую один из них назвал «своей».

Про них много что интересного говорили. Что они самые завидные женихи. После их отцов конечно. Молодые, борзые. Неглупые. Последнее означало, что наследие города перейдет к ним. А значит, власть. В их городе наследие распределялось иначе. Даже родись ты в самой влиятельной семье, зарвешься, начнешь глупить, не сможешь продолжить дело — тебя уберут. Не физически конечно. Попросят уехать с хорошими отступными. А вот если сопротивление начнется…

Парочка случаев была.

Поэтому детей в Семьях воспитывали по особым программам. Иначе никак. Развивали интеллект, оттачивали навыки. Смотрели, к чему дети расположены. Вычленяли таланты, способности.

Все это давало определенные плоды. Кто не хотел пользоваться — да пожалуйста. Можно жить спокойно, обыденно. Никто же не запрещал. Те, кто будет около сильных мира сего, тоже нужны.

Алена действовала на него особым образом. Гордей это признал. Сразу же. То раздражение которое он к ней испытал увидев впервые, послужило первым сигналом.

Он хорошо запомнил, как ее воспринимал. Первые ее шаги ему навстречу, ее полуулыбку.

В нем всколыхнулся тот самый самец. Хищник. И мысль, что девочка принадлежит другому, пробудила агрессию.

Гордей проанализировал прошлое. Осталось разобраться с настоящим.

— Мы сделаем все, чтобы она пришла в себя в ближайшие дни. И ей будет предоставлена лучшая реабилитация.

Он хотел поддержать Алену.

Вне имени отца..

Так получалось?

Так.

Чтобы в следующий раз она его имя произнесла!

— Я до сих пор ничего не знаю, — поджимая губы, внезапно глухо произнесла Алена, обнимая себя за плечи и ее гулкий голос резанул похлеще ножа. У Гордея пульс оборвался. По пальцам ток побежал.

— Мне даже диагноз ее не говорят, — продолжила она, сильнее втягивая голову в плечи. — Я спрашивала не единожды и каждый раз слышу в ответ: «Мы делаем все возможное». Это невыносимо. Я смотрю на ее бледное лицо, слышу пикающую аппарату, и мне кажется, что так будет всегда. А еще… А еще мне кажется, что мама не хочет возвращаться.

Алена не удержалась и жалобно всхлипнула.

Гордей интуитивно подался к ней в желании успокоить, прижать к себе. Забрать ее боль себе.

— Я серьезно. Моя мама… Она же боец по жизни. Нежная, ранимая, но боец. Она у меня стойкий оловянный солдатик. А тут… Я не знаю. Это сложно объяснить. Это… это ощущение идет отсюда.

— Нет, Ален..

Ее ресницы затрепетали. На них заблестели капельки..

К слезам девушек Гордей был равнодушен. То, что он рос без матери, без близкого человека женского пола, наложило отпечаток. Логично. Девушки всегда пытаются манипулировать слабостью, слезами, обидами. Это их сущность.

Слезы вызывали у него досаду и раздражение. Иногда он отмахивался, иногда шел на поводу, потому что в первую очередь ему было выгодно.

Слезы Алены царапали душу, рвали ее в лохмотья, воздействовали на те струны, о которых он и не подозревал. В груди рос ком и решимость во чтобы то ни стало разобраться и с диагнозом Галины и с сопутствующими вопросами.

Он ничего не говорил. Иногда слова бывают лишними. Гордей притянул Алену к себе, уложив на грудь.

Если ей необходимо выплакаться, пусть плачет на нем!

Невольно втянул запах ее волос в себя. Будоражащий, сладковатый. Такой, что дышать им и дышать, впитывать в себя.

Алена интуитивно выгнулась, прижалась к нему плотнее. Сердце Табасова засбоило в очередной раз.

Скольких девушек он держал в объятиях? Не особо много, если разобраться. Они с Потапом в связях были разборчивы. Особенно последний. Гордей не спал с кем попало. Выбирал одну и уже с ней мутил. Но ни от чьей близости его не уносила настолько сильно. Не рвало крышу. Не пробуждало дикого зверя внутри, готового убивать ради своей самки.

Он не зря часто себя сравнивал с животными. Такова сущность мужчин. Завладеть лучшей территорией лучшей самкой. Быть альфой.

Близость Алены заставила все инстинкты обостриться. Чувствовать ярче, сильнее

— У меня никого, кроме мамы, нет, — выдохнула Алена ему куда-то в грудь.

Гордей сильнее сжал ее. Прикрыл глаза..

— Все будет хорошо, Ален.

Он мог произнести другие слова. Но пока слишком рано.

Его пальцы распластались на позвоночнике Алены. Даже сквозь платье он чувствовал жар ее кожи.

Казалось, и бархатистость тоже.

Секунда… вторая…

Алена завозилась в его руках, явно намереваясь вырваться. А он не отпускал…

Куда-а-а…

Но пришлось разжать руки.

Алена, недовольно зыркнув на него, откинулась на кресло и прикрыла глаза. Дышала она тяжело. Ее высокая грудь, обтянутая плотной серой тканью платья, ритмично поднималась и опускалась.

— Так, стоп!

Алена решительно провела ладонями по лицу, убирая наваждение. Заодно и слабость.

— Отматываем время назад, Гордей, — строго сказала она.

Он не слышал. Между нами нет перемирия. Ок?

— Я ничего из вышесказанного не говорила. Ты…

Ага, как же. Сейчас!

— Не ок, Аленушка…

— Не называй меня Аленушкой, — прошипела она, разворачиваясь к нему всем корпусом и сверкая глазами.

Вот. Идеально.

Мягкой и доверчивой она может с ним быть. И должна даже.

Гордей демонстративно растянул губы в насмешке, показывая, что думает о ее протесте.

— Я не шоколадка, — буркнула она, покрываясь розовым румянцем и продолжая гневно сверкать глазами.

— Спорный вопрос, девочка, — мягко фыркнул Гордей, заводя двигатель.

А вот дома их ждал отец, который сразу же потребовал, чтобы Алена прошла с ним в кабинет.