Глава 19

— Простите, что пришлось вас потревожить, но… все очень странно, — сказала Мира, когда мне наконец удалось продрать глаза. — Мы подумали, что вам, наверно, нужно взглянуть. Тем более, она ваша кормилица.

Я нашарила у кровати ночные меховые тапки, набросила халат-хламиду. Угли в светильнике, который Мира держала в руках, остыли, и он едва мерцал.

— Корис, слуга, он сегодня по очереди не спал, услышал крик, — рассказывала Мира, пока мы шли к комнате Райны. — Постучал в дверь, спросил, все ли в порядке. Райна ответила, что ей приснился кошмар. Утром она всегда поднималась первая и будила нас. А тут ее не было, и я решила заглянуть. И вот…

Я вошла в комнату и вздрогнула.

Райна полусидела в постели, вжавшись в спинку — как будто увидела перед собой что-то страшное и пыталась отодвинуться. Глаза ее были широко раскрыты, на лице выражение запредельного ужаса.

Вот и думай теперь, как все случилось. Заявился черный маг Йоргис с претензиями? Убил ее каким-то хитрым колдунским способом — или сама умерла от ужаса? Ну а что, женщина все-таки не первой молодости, да и я ее накануне крепко напугала. Тут, по идее, я должна была испытать угрызения совести, но почему-то не испытывала. Скорее, страх. Болтается по замку какая-то опасная темная сущность, причем связанная с Юнией. И неизвестно, как именно связанная…

А может, он и меня пытался убить на постоялом дворе? Я снова вспомнила испытанный ужас и то ощущение, когда не могла вдохнуть. Но тогда зачем ему надо было перед этим являться Райне и запрещать ей о чем-то мне рассказывать? И тут же с другой стороны — зачем пугать меня, если я не должна была о нем вспомнить или узнать? Вообще ничего не складывалось. Загадки плодились, как тараканы на помойке.

— Что обычно делают в таких случаях? — спросила я Миру. — Когда кто-то умирает?

— Зовут священника, чтобы он проводил в храм и там напутствовал в дорогу. А потом хоронят на кладбище.

— А где храм? И где кладбище?

— Храм раньше был прямо в замке, но вы сами сказали, что вам он не нужен. Тогда священник уехал в деревню. И кладбище там же, внизу.

Не сказать чтобы меня сильно занимала религиозная тема, пожалуй, больше вызывала недоумение. Исходя из уровня развития этого общества, я могла предположить, что религия должна была играть в нем значительную роль. Но казалось, что ее нет вообще. Или это всего лишь традиция. В речи окружающих иногда проскальзывали обращения к каким-то незнакомым мне то ли лицам, то ли силам, но вряд ли они были наполнены смыслом. Что-то вроде нашего «боже мой». А в замке я действительно обнаружила помещение, похожее на часовню: небольшую комнату с двумя рядами скамеек и возвышением у одной стены под узким стрельчатым окном.

Я обернулась и заметила в коридоре среди слуг Инура.

— Инур, давно ты здесь работаешь?

— Четыре года, сола Юниа.

— Пока побудешь старшим. Если справишься, так и останешься.

— Благодарю вас, — он поклонился с непроницаемым видом, а я уловила мгновенное удивление на лице Миры. — Постараюсь оправдать ваше доверие.

— Отправь кого-нибудь в деревню за священником. И пусть женщины сделают все, что надо… с телом. Мира, пошли со мной.

Мы вернулись в мою спальню, она помогла мне умыться и одеться.

— Надеюсь, завтрак подадут вовремя, — сказала я, сев в кресло. — А теперь расскажи мне вот что. Я хотела спросить у Райны, но не успела. Откуда вы узнали, что нас с солой Эйрой помиловали и я приеду в замок? Райна сказала, что отправила тебя наводить здесь порядок днем накануне моего приезда.

— Приехал вестник из Мергиса с письмом о том, что одна из вас будет жить в замке. Наверно, дня за три. Или за четыре.

— Вот как? Интересно…

Похоже, я не ошиблась, когда предположила, что Айгер принял решение задолго до суда. Может, после нашего с ним разговора, если не раньше. И о чем это говорит? Да ни о чем. Уж точно не о его отношении ко мне. Только о том, что у него имеется голова на плечах, а в ней капелька здравого смысла. Зарянка есть зарянка, наследник есть наследник. А две родственницы по прямой лучше, чем одна и, тем более, ни одной. Но содержать их стоит в изоляции и как можно дальше друг от друга. Почему наше помилование до последнего сохранялось в тайне? Так ведь объявить о своем решении Айгер мог только после оглашения приговора.

— Хорошо, Мира, тогда еще вот что. Райна говорила, прошлым летом сюда приезжал мужчина с глазами разного цвета. В черной маске. Ты помнишь его?

— Да, сола Юниа. Но я не знаю, кто он. Никто из ваших гостей не называл свои имена. Мне кажется, он занимал высокую должность при дворе.

— Почему ты так думаешь?

— Слишком уверенно держался.

Одна уверенность сама по себе ничего не значила, конечно. Но если Мира не ошиблась и он действительно был придворным, я наверняка увидела бы его в зале суда. Или его казнили раньше в числе других заговорщиков?

В общем, ясно мне было только одно. Пока я нахожусь в замке, вряд ли удастся что-то выяснить. Надежда на Райну рухнула, но она, похоже, рассказала все, что знала. А если и не все, то теперь эта ниточка была оборвана. Если только сам разноглазый заявится меня навестить. Но это вряд ли — любому моему гостю пришлось бы иметь дело со стражниками, и уж точно ему не удалось бы сохранить инкогнито. Тогда, может, сам Йоргис? Нет, лучше на надо!

После завтрака я отправилась в библиотеку и занялась текстом, который вчера записывала под диктовку Миры. Конечно, намного проще было бы попросить ее показать мне буквы, но скилл лингвиста зудел и требовал выхода. В университете я разрывалась между лингвистикой и фольклористикой, но, хоть и выбрала последнюю, навыки сравнительного анализа въелись в меня намертво. Не зря говорят, что после второго иностранного языка каждый следующий дается легче.

Я читала записанные латиницей слова и сопоставляла с оригиналом в книге, звуки — с буквами, пытаясь запомнить их очертания. Уже к концу первой страницы стало ясно, что письмо Илары достаточно простое. В большинстве языков нашего мира графика отставала от изменений в произношении, поэтому далеко не всегда буквы соответствовали звукам. Здесь этого не было. Четко: один звук — одна буква. Возможно, это объяснялось тем, что горы препятствовали миграции и язык изменялся медленно.

Сами буквы тоже оказались простыми. Я составила себе табличку и пыталась, подглядывая в нее, потихоньку читать слова. За этим занятием незаметно пробежало все утро, и оставалось только удивляться, почему я не додумалась попробовать раньше.

Настроение в замке царило мрачное — как и везде, где кто-то умирает внезапно. Но особой скорби я не заметила. Похоже, Райну здесь не слишком любили. Может, подобных чувств ждали от меня, все-таки она была мне самым близким человеком. Но я хоть убей не могла изобразить их, поскольку знала ее едва ли месяц, и никаких симпатий Райна у меня не вызывала. А может, как раз и не ждали. Может, Юниа была такой стервой, что всех наоборот удивили бы мои слезы.

Ближе к полудню приехал священник медар Брайар. Абсолютно лысый, полный, он был одет в такой же свободный длинный балахон, как и лекари, только темно-синий. Я пригласила его пообедать со мной и, между делом, задала вопрос о религии Илары. Брайар посмотрел на меня с недоумением, и мне в очередной раз пришлось объяснять, что я ничего не помню.

— Вообще ничего. Нет, помню, конечно, что я женщина, в какой руке держат ложку, и что днем светит солнце. Но что было со мной до того, как чуть не замерзла в горах, — словно отрезало. Даже речь сначала не понимала и говорить не могла. И большинство реалий тоже пропали. Как будто меня сюда из другого мира занесло.

Вот так, хочешь ловко соврать — говори правду, все равно никто не поверит.

Недоверчиво выпятив губу, Брайар начал рассказывать.

Как я и думала, религия Илары действительно больше смахивала на мифологию и заметной роли не играла. Боги — огромное количество — жили какой-то своей жизнью в другом измерении, но иногда снисходили к нуждам людей, если их очень сильно просили. Пантеон состоял из десятка старших равноправных богов и несметного количества мелких, которые заведовали каждый своей функцией, вплоть до туалетного процесса. Богослужений как таковых не существовало, в храмах благословляли родившихся и вступающих в брак, а также напутствовали умерших, которые отправлялись в царство мертвых. Там — вполне традиционно — каждому отводилось место по его делам. Одни вечно радовались, другие вечно печалились, хотя и не мучились. Еще в храмах можно было молиться — согласно своим потребностям и собственными словами.

Понятное дело, что при такой расплывчатой религии и мораль должна была быть не менее зыбкой. Самыми страшными грехами считались убийство, насилие, ложь и предательство, все остальное расценивалось как простительные человеческие заблуждения и слабости. Так что, с точки зрения церкви, сола Юниа Леандра была великой грешницей, а не только государственной преступницей. Но исключительно как изменница, а не как развратная особа.

После обеда слуги-мужчины положили тело Райны на носилки и понесли в часовню, а Брайар шел рядом, что-то тихо приговаривая. Там он произнес небольшое напутствие, как будто провожал ее в далекое странствие. Затем тело уложили на тележку, в которую был запряжен понурый ослик. Брайар сел рядом, натянул вожжи, и скоро стук копыт стих за поворотом.

— Ты расплатился с ним? — спросила я Инура, и он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— За это не берут денег, сола Юниа, — сказал он, и я в очередной раз почувствовала, что села в лужу.

Вечером Мира, как обычно, приготовила мне ванну. Выйдя из нее, я остановилась перед зеркалом. Это стало моим обычным ритуалом — рассматривать свое новое тело, к которому так до сих пор и не привыкла. Оно было прекрасным. Совершенным настолько, что я не находила в нем ни единого изъяна. Но… оно меня не радовало.

Юниа при желании могла заполучить любого мужчину. Но мне не нужен был любой. А тому единственному, о ком мечтала, не нужна была я. Хотя когда-то он меня любил. Нет, не меня…

Мира, чуть замешкавшись, подала мне простыню, и я уловила в зеркале ее взгляд, который она не успела спрятать. Взгляд, похожий на кинжал убийцы, занесенный за спиной. Если бы взглядом убивали, я бы уже была мертва.

Юнна, Юнна, найдется ли в этом мире хоть один человек, который испытывал бы к тебе добрые чувства?