Глава 26

Мы стояли и смотрели друг другу в глаза. Долго. Очень долго — или мне так показалось? Потом Айгер отвернулся к окну и рассмеялся.

— Жизнь любит пошутить, правда, Юнна? Вам бы с Эйрой подождать — какой-то год, даже меньше, и не понадобился бы заговор, все само упало бы в руки. Все, как вы хотели. Барт — тарис, Эйра — тариса-мать, ты при ней, мудрая советчица. И никто бы ни единого дурного слова не сказал. А сейчас… — он снова рассмеялся и уткнулся лбом в оконное стекло, глядя во двор.

Меня затопило отчаяние — черное и вязкое, как смола. И все же, с огромным усилием, мне удалось стряхнуть его.

Не сейчас, Юнна! Не время!

Я посадила недовольно захныкавшего Барта в некое подобие манежа с веревочной сеткой и повернулась к няне, которая сидела, закрыв лицо руками.

— Рехильда! — я не узнала свой голос, звучащий металлом. Именно такой была настоящая Юниа, я не сомневалась. — Быстро за виром Норуном. Бегом! И по дороге подумай, что скажешь, когда вернешься. Барт заразился не позже середины вчерашнего дня. Ты все это время была рядом с ним. Быстро, я сказала!

Всхлипнув, няня выскочила из детской. Я подошла к Айгеру, взяла за руку и заставила повернуться к себе. Лицо его было застывшим, словно замерзшим.

— Айгер, послушай!

— Не надо, Юнна, — он покачал головой, глядя сквозь меня. — То, что нельзя изменить, остается только принять. Не я первый, не я последний.

— Но ведь не все же мужчины обязательно заболевают.

— Перестань. Если кто-то не заразился, находясь в одной комнате с заболевшим, — это невероятное везение. Но я держал Барта на руках. Еще несколько часов…

Не отдавая себе отчет в том, что делаю, я приблизилась почти вплотную и сжала обе его руки.

— У тебя ведь были женщины за это время? С тех пор как… Пока ты был в горах? Может быть, у тебя есть дети, а ты об этом даже не знаешь? Может, у тебя есть дочь?

Его взгляд что-то напомнил мне. Так смотрел на меня Олег, когда мы прощались в аэропорту. Как будто что-то предчувствовал — что мы больше не увидимся. Как будто мы уже стояли на разных берегах реки.

— У меня была дочь, Юнна. Только одна. Она умерла. Все, прекрати, — он высвободил руки и отошел. — Сейчас надо думать о Барте. Хорошо, что ты здесь. Он поправится. Все остальное уже неважно.

— Неважно?! — голос дрогнул от подступивших слез. — То, что ты умрешь — неважно?!

— Неужели это тебя беспокоит? — он посмотрел на меня с хорошо знакомой ледяной усмешкой. — Тогда я даже рад тому, что наверняка заболею. Впервые в жизни тебя беспокоит, что со мной будет. И неважно, по какой причине.

— Айгер, я… — слезы все-таки не удержались и хлынули ручьем.

В этот момент дверь открылась и вошел лекарь, а за ним Рехильда.

— Вы никому больше не говорили? — я быстро смахнула слезы.

— Нет, сола Юниа.

— Ключ! — я протянула руку.

Рехильда сжалась, как будто я собиралась ее ударить. Взяв у нее ключ, я закрыла дверь и положила его в карман.

— Никто пока не должен ничего знать.

— Прошу прощения, сола Юниа, — возмутился лекарь, — при всем уважении, кто дал вам право распоряжаться?

— Она права, вир Норун, — прервал его Айгер. — Вы останетесь здесь, пока… пока я не позволю вам уйти. Приступайте.

Пробормотав что-то себе под нос, Норун достал из большой кожаной сумки полотняный сверток, нож с коротким тонким лезвием и несколько склянок.

— Снимите левый рукав, сола Юниа, и ложитесь на стол, — сказал он.

Я ослабила шнуровку, с помощью которой рукав крепился к платью, и отстегнула крючки. Кое-как вскарабкалась на маленький столик для пеленания и опустила руку, чтобы проступили вены. Лекарь подтащил к столу скамью, развернул ткань и перебрал несколько свернутых кольцами трубочек, похожих на высушенные жилы. Отложив две, потоньше, он открыл бутылочку с прозрачной остро пахнущей жидкостью и налил немного в каждую из них через свернутый воронкой кусочек тонкой кожи.

— Сними с риса Барта рубашку, положи его на скамью и держи крепко, — приказал Норун Рехильде, когда жидкость вытекла на пол.

Не обращая никакого внимания на протестующий плач, лекарь примотал его длинной полосой ткани к скамье так, что тот не мог пошевелиться. Протерев все той же вонючей дезинфекцией оба локтевых сгиба, быстро сделал надрезы и вставил трубочки — так же ловко, как опытная медсестра ставит капельницу. Из одной кровь Барта закапала в подставленную рядом со скамьей банку. Вторую Норун вставил в надрез на моей руке.

Произошло все почти безболезненно, видимо, жидкость из склянки действовала и как обезболивающее, потому что локтевой сгиб мгновенно онемел.

— Это будет быстро, — сказал он. — Как только банка на полу наполнится, значит, уже все.

— А откуда вы знаете, что влилось столько же, сколько и вылилось? — спросила я.

Норун посмотрел так, словно я сказала ужасно непристойную глупость, и не ответил. Впрочем, действительно не стоило спрашивать, ведь он явно проделывал это не в первый раз.

Рехильда сидела рядом с Бартом, придерживала его, чтобы даже не пытался возиться, и уговаривала немного потерпеть. А потом начала тихо петь какую-то монотонную песню, навевавшую дремоту. Если б я только могла уснуть — и не думать!

Айгер… Господи, нет!

Я изо всех сил цеплялась за бледный призрак надежды. Может, он все-таки не успел заразиться. Брина, со слов Норуна, говорила, что для этого нужно вдохнуть частичку кожи с сыпи. Но ведь у ребенка она не такая, как у взрослых. А еще некоторые, заболев, все-таки выживают.

Так я говорила себе, глядя, как моя кровь по трубке течет в руку Барта, прекрасно понимая: надеяться не на что. Айгер обречен. И вся Илара, как один человек, скажет: справедливости нет, Юниа Леандра, так или иначе, своего добилась, стерва.

Наконец Норун отсоединил трубки. Быстро забинтовав обе ручки Барта, дал ему выпить с ложки какого-то снадобья и отнес в кроватку. Не прошло и нескольких минут, как малыш уже спал, сладко посапывая. Затем лекарь перевязал мою руку и помог слезть со стола. Голова закружилась, и я чуть не упала. Добравшись с помощью Норуна до кресла, я шлепнулась в него мешком.

Ощущение было такое, как будто пробежала стометровку. Нет, пожалуй, марафон. В школе я занималась легкой атлетикой, стометровка — это для меня были семечки. Сердце раздробилось на множество маленьких сердечек, которые бешено колотились везде, от головы до пяток. Во рту пересохло, перед глазами плавали черные круги, в ушах звенело. Если действительно Норун перелил Барту столько же моей крови, сколько вылилось из его руки в банку, то я лишилась как минимум литра.

— Дайте мне воды, — попросила я, с трудом ворочая шершавым языком.

Норун подал мне кружку, и я жадно осушила ее в несколько огромных глотков.

— Сейчас вам надо бы поесть и выпить горячего вина, но…

— Мы подождем, — отрезала я.

С тех пор как Айгер держал Барта на руках, прошел примерно час. Сколько еще ждать? Два, три?

— Еще два часа, — неестественно спокойно сказал Айгер, который за все время, пока Норун переливал Барту кровь, не произнес ни единого слова. — А пока… Рехильда!

— Тарис Айгер, — няня вскочила и склонилась в поклоне, — поверьте, я все время была с рисом Бартом, к нему никто не подходил. Никто из мужчин.

Айгер сидел на табурете, прислонившись к стене, и смотрел на нее тяжелым взглядом. Даже у меня по спине побежали мурашки, страшно было подумать, что сейчас испытывала она.

— Вчера после обеда мы гуляли в саду, — едва сдерживая слезы, рассказывала Рехильда. — С нами была сола Юниа. А потом мы оставались в детской. И вчера, и сегодня с утра. Еду нам приносили женщины, как вы и приказали. Ни один мужчина сюда не заходил.

— На прогулке, — Айгер перевел взгляд на меня, — никто не подходил к вам близко?

Внутри все оборвалось. Ну конечно!

— Садовник, — я закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти, как все это было. — Он не подходил, мы прошли мимо него.

Мы всегда гуляли на лужайке, отделенной от остального сада живой изгородью. На время эпидемии другим обитателям замка заходить туда было запрещено. Рехильда вязала, сидя на скамейке, я играла с Бартом в песочнице или на деревянном помосте. Он бродил по траве, приносил мне всякие листочки-цветочки, пока, выбившись из сил, не начинал капризничать. Это означало, что пора везти его во дворец — спать.

Вот и вчера Рехильда посадила Барта в коляску, или, скорее, креслице на колесиках, и мы пошли к выходу. И за поворотом дорожки едва не наткнулись на садовника, который пропалывал клумбу.

— На нем была куртка. И капюшон на голове, я не видела его лица.

— Да, теперь я тоже вспомнила, — кивнула Рехильда. — Там кусты, и дорожка поворачивает. Мы его не видели. Он сидел на корточках, и его лицо оказалось на одной высоте с лицом риса Барта, близко.

— Сола Юниа, как вы думаете, это могла быть случайность?

На нем был низко надвинутый капюшон. Зачем? Солнце то и дело пряталось за тучи, голову уж точно не напекло бы. Ветерок был совсем слабый. Если только скрыть лицо с ярко-красной сыпью? Когда мы поравнялись с ним, он сделал быстрое движение — я вспомнила этот так отчетливо, как будто все происходило минуту назад. Движение — словно смахнул что-то с лица. И только потом поднялся и поклонился мне. И я, разумеется, внимания не обратила. И тут же забыла. Подумаешь — садовник. Это же дворец, вокруг постоянно слуги.

— Нет… не думаю, — я рассказала, как все было.

— Ну что ж… — Айгер встал, прошел по комнате туда-обратно, остановился у окна. — Вы же понимаете, сола Юниа, кого обвинят в этом, как только узнают?

— Вы тоже так думаете? — голос дрогнул. — Что это я подстроила?

Он подошел и присел на подлокотник кресла. Наверняка Норун и Рехильда были в шоке, но мне вдруг показалось, что мы в комнате одни.

— Нет, Юнна, не думаю. Но, похоже, я буду единственным, кто так не думает.

— Почему, Айгер?

Уж не знаю, каких слов я ждала. Но вряд ли все той же ядовитой усмешки.

— Ты кто угодно, но только не дура. И не стала бы так подставляться. Это сделал тот, кто захотел одним махом избавиться от меня, от тебя и от Эйры.

С этим можно было поспорить: умственные способности Юнии у меня восторга не вызывали. Но как-то не хотелось. И уж я точно ничего подобного не сделала бы.

— Ты же понимаешь, что совет не оставит тебя рядом с Бартом. В лучшем случае ты отправишься обратно в замок. Навсегда. В лучшем…

Я не стала уточнять, что будет в худшем. И так ясно! Кому было выгодно избавиться от Айгера и подставить меня? Йоргису? Или, может, тем, кто хотел бы видеть на троне Эугерда — племянника Айгера? Конечно, законным наследником был Барт, но разве так сложно справиться с ребенком, которого некому защитить?

Притронувшись к моей руке, Айгер вернулся на свой табурет. Рехильда сидела рядом с кроваткой Барта, Норун собирал в сумку свои инквизиторские инструменты. Время тянулось невыносимо медленно. Мысли метались, как стайка головастиков, если в пруд бросить камень, и ни одну из них я не могла додумать до конца. С каждой минутой отчаяние становилось все чернее, а надежда, наоборот, бледнее.

Айгер сидел, уставясь в пол неподвижным взглядом. Хотела бы я знать, о чем он думает. О чем вообще думает человек, который точно знает о своем смертельном диагнозе и ждет лишь его подтверждения? Наверно, о том же, о чем и тот, кто ждет оглашения своего смертного приговора. Уж это мне было хорошо знакомо.

Он сидел так, что на лицо падал свет от окна. Каждый раз, исподтишка поглядывая на него, я боялась увидеть роковое красное пятно. Мне казалось, что прошло уже гораздо больше двух часов, и даже снова шевельнулась робкая надежда на то, что все обошлось.

Но оно появилось…