Глава 47

— Нет, — сказал Айгер.

Я молчала.

Борггрин только что говорил, как члены ордена получают тела людей, которые утратили смысл жизни. По сути дела, помогают совершить самоубийство. И крохотным утешением для самоубийц является то, что кто-то получит их тело вместе с накопленным жизненным багажом: чувствами и воспоминаниями. Хотя, по мне, сомнительное утешение. И то же самое может произойти со мной.

Юниа вернется в свое тело и будет помнить всю мою жизнь так же, как и свою. Как я помнила некоторые эпизоды из ее жизни. Но изменит ли это ее, хоть немного? Трудно сказать. Изменят ли меня ее воспоминания? Вряд ли. Я просто буду знать, что произошло с ней и почему она совершила тот или иной поступок. Или… я ошибаюсь? Мы двойники. Темная и светлая сторона одного целого. Пусть даже одна поглотит другую — неужели это не окажет на оставшуюся никакого влияния? Может быть, она станет мягче? Или я стервознее?

Собственно говоря, какая разница? Если возьмет верх Юниа, моя душа исчезнет. Навечно?

— А что произойдет с нами после смерти? — я повернулась к Борггрину. — Мы так и останемся одной душой?

— Нет. Вы разделитесь снова и обе отправитесь туда, где пребывают души умерших. Но только если смерть будет естественной. Так что, тарис Айгер, я не советую тебе казнить эту женщину, если главной в ее теле окажется не та душа, которую ты хотел бы там обнаружить. В противном случае она останется неприкаянным призраком до скончания времен. Одним.

— А почему Йоргис… то есть Морбрунг может выходить из тела и возвращаться?

— Потому что он заполучил его совсем другим способом. Зарождение телесной жизни и ее конец — две стороны одной медали, но сила, которая при этом высвобождается, действует по-разному.

Я поднялась, подошла к камину, остановилась, глядя на огонь. Надо было принять решение. Этого ждал Айгер. И Юниа.

Если она окажется сильнее, я фактически умру. Да, Юниа будет знать шесть ненужных ей языков, имена моих сорока восьми троллей и миллион скандинавских песен и сказок. Она будет помнить о том, как мы со Славой встречали рассвет на крыше общаги и как я защищала диссертацию. Но мне-то что с того? Я провалюсь в сон без сновидений на десятки лет и проснусь после ее смерти уже в ином мире. И это в лучшем случае.

Наверно, Айгеру придется посадить ее в клетку до конца дней. Чтобы не покончила с собой. Или, скорее, чтобы кто-то не свернул ей шею, потому что она тоже не заинтересована превратиться в привидение на веки вечные.

Но если я откажусь и останусь в этом проклятом теле… Что это будет за жизнь? Примириться с тем, что любимый мужчина навсегда останется лишь другом? Терпеть рядом злобный призрак, наблюдающий за каждым моим шагом?

Как говорил мой отец, или грудь в крестах, или голова в кустах.

Айгер сидел, закрыв лицо руками. Я подошла к нему, опустилась на корточки, отвела его ладони от глаз.

— Посмотри на меня, Айгер! Не отговаривай. Пожалуйста. Представь, что ты попал под обвал, и тебя парализовало. Есть средство, которое может исцелить, но ты можешь умереть. А я скажу: нет, лучше ты будешь всю жизнь лежать. Долго-долго.

— Разве это можно сравнивать? — он покачал головой, и в его глазах я увидела ту же боль, что и в тот день, когда он приехал в тюрьму для встречи со мной.

— Можно, Айгер. Пожалуйста, пойми меня. Дело не только в том, что мы с тобой не можем лечь в постель. Я не могу чувствовать себя свободной. Вечно зависеть от Юнии и от Йор… Морбрунга — ну и имя! Зачем мне такая жизнь? Рядом с тобой — но не вместе с тобой.

— Решать тебе, Ирина, — его глаза влажно блеснули. — Решать тебе…

— Надо, чтобы были согласны они обе, — возразил Борггрин.

— И как узнать, согласна ли она? — я невольно обвела зал взглядом, как будто могла увидеть Юнию в углу или под высоким сводчатым потолком.

Остановив меня жестом, он замер, словно вслушиваясь во что-то.

— Я могу слышать ее. Она согласна. Дело за тобой.

Обняв Айгера, я поцеловала его. Такой долгий, жаркий поцелуй… возможно, прощальный. И промелькнуло соблазном: может, он прав, может, даже так лучше, чем никак?

Нет. Или все, или ничего.

— Я согласна.

— Пойдем со мной, — Борггрин встал с кресла и направился к двери. — Тарис Айгер, останься здесь!

Я шла за ним длинными извилистыми коридорами — такими же, как в Леандро. Напомнило, как нас с Эйрой вели на суд, где должны были приговорить к смертной казни. Правда, тогда у меня практически не оставалось надежды, а сейчас все смахивало на русскую рулетку с револьвером, у которого пусты четыре из восьми камор.

Мы оказались в тесном помещении с низким потолком и без окон. Большой камин, всевозможные склянки и пузырьки на полках и на столе, зеркало на полстены. Вместо привычных светильников-трубок с углем на поддонах у стен стояли жаровни, дающие тусклый мерцающий свет.

— Разденься и встань перед зеркалом, — приказал Борггрин.

— Совсем? — уточнила я без капли стеснения. Какой смысл стесняться, если, возможно, это последние минуты жизни?

— Да.

Сама я не могла расстегнуть все крючки и застежки, но не колдуна же просить. Дернула и разорвала швы. Платье? Плевать. Если я переживу этот день, у меня будут и другие. А если нет — точно плевать.5ebdbc

Глядя на свое отражение, я, как обычно, подумала, насколько красиво это тело. И лицо. Я смотрела на него в последний раз. При любом раскладе оно исчезнет. Новое — если мне суждено его увидеть — тоже будет чужим. Но к нему я привыкну, потому что оно будет только моим. Пусть даже в нем и останется что-то от Юнии.

— Вы обе, смотрите в зеркало и думайте о своей жизни. С детства. Вспоминайте все самое важное для вас. И плохое, и хорошее. Людей, которых любили и ненавидели. События, которые определили вашу жизнь.

Борггрин вылил в камин едко пахнущую жидкость из склянки, и комнату затянул плотный дым, от которого закружилась голова. Я словно окунулась в свое прошлое, просматривая его, как фильм, запущенный нетрезвым киномехаником на большой скорости.

Детство, родители, школа. Первая подростковая влюбленность без взаимности. Университет. Слава. Артур. Кафедра. Мужчины, с которыми встречалась. Грета. Олег.

И как будто вторая серия, которая началась с катастрофы. Айгер. Тюрьма. Суд. Леандро. Дворец. Зарянка. Призрачная жизнь. Наше путешествие.

Я вспоминала, а отражение в зеркале тем временем менялось на глазах. Правда, фигура не особенно. Даже, пожалуй, осталась почти прежней. Хотя, может, и не такой идеальной. Тянуло в ней кое-что подправить. Грудь повыше, талию потоньше, да и на диету сесть не мешало бы, пару-тройку килограммчиков сбросить. Волосы стали светлее, словно выгорели на солнце. Но зато лицо…

Как будто наши с Юнией лица расплавили и отлили новое, совсем другое. Женщина в зеркале не была похожа ни на нее, ни на меня. И все же… все же я видела в ней что-то неуловимое от нас обеих. Глаза в первую очередь. Не темно-зеленые, как у Юнии, не серые, как у меня, а похожие на штормовое море. И разрез чуточку другой. Но что-то идущие изнутри — я не смогла бы обозначить это словами ни на одном из семи известных мне языков. Да, пожалуй, оно было у нас одинаковым.

Нравилась ли она мне? Я не могла этого понять — сейчас, сразу. Была ли она красива? Безусловно. Но не так, как Юниа — совсем иначе.

— Как тебя зовут? — спросил Борггрин, и его улыбка напомнила мне летнюю ночь — теплую и загадочную.

— Ирина… Ирина?! Выходит, я…

— Да. Ты оказалась сильнее. Любовь как гибкая ветка — гнется, но не ломается. Но это не значит, что та, другая, исчезла. Она в тебе — и не только памятью о своей жизни. Когда-то вы были одинаковы, но пошли разными путями. Одна к свету, другая к тени. Сейчас вы снова одно целое. Свет и тень в зыбком равновесии. И в каждой ситуации, когда потребуется сделать выбор, соблазн пойти по темному пути будет велик.

— Но я смогу с ним бороться?

— Конечно. Все зависит от тебя.

И тут до меня вдруг дошло, что стою совершенно голая перед мужчиной, и неважно, что ему не одна тысяча лет. Судорожно натянув рубашку и чулки, я с трудом втиснулась в платье. Оборванные крючки и лопнувшие швы оказались кстати. Придется худеть. Или носить одежду на размер больше.

— Уже поздно. Вам приготовили ужин и комнаты для ночлега. Иди к тарису, он ждет.

— Подождите! — я остановилась в дверях. — А как же Морбрунг?

— Твое тело изменилось, а это значит, что связь между вами разорвана. Он не сможет войти в тело мужчины, с которым вы будете близки.

— А Йоргис? Тот, в чьем теле Морбрунг находится сейчас? Он, конечно, гнусный и подлый, но все же…

— Разве ты не поняла? — усмехнулся Борггрин. — Весь этот треугольник перестал существовать. Морбрунг теперь снова бесплотный призрак. И, возможно, мне удастся опять заточить его, пока он не нашел еще какую-нибудь глупую женщину. На этот раз в более надежное место и бессрочно.

— Спасибо вам, — я низко поклонилась ему. — Не знаю, как благодарить…

— Значит, не благодари. Пусть благодарность будет в сердце, а не на словах. А теперь иди.

Оказавшись в коридоре, я остановилась, пытаясь вспомнить, как шла из зала, где остался Айгер. Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звенело, перед глазами плавали темные круги. Я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться.

Все хорошо. Все закончилось. Мы с Айгером будем вместе. По-настоящему. И никто нам не сможет помешать. Если только я сама не позволю это поселившейся во мне Юнии.

Сделав еще несколько глубоких вдохов, я пошла по коридору, разыскивая обратный путь. Заблудилась, выбралась и наконец оказалась у двери зала. Услышав шаги, Айгер вскочил и замер, настороженно глядя на меня.

Я смотрела, как меняется его лицо. Удивление, сомнение, надежда — и, наконец, радость.

— Ирина, — с облегчением сказал он и шагнул мне навстречу.