Глава 29 — Грустная сказка (часть первая)

Глава 29 — Грустная сказка (часть первая)

Обессиленная и расслабленная от его низкого тембра, слепо смотрю в пустоту, уже не пытаясь вырваться.

Удерживая за запястья и обнимая, он рассказывает мне какие-то эпизоды про нас, про себя…

Я загипнотизированно слушаю это как сказку, которую хорошо знаю. Но словно сменилось повествующее лицо.

Мне хочется закрыть глаза и спать в его руках под эту грустную сказку.

Я глажу пальцами его кисти. Они пахнут сигаретами и жасминовым мылом.

— Я не хочу тебе ничего рассказывать, что было у меня без тебя, Юль. Я это забыть хочу… Я понять хочу, где я так сильно ошибся, что ты так меня обесценила. Мы же любили…

— Я тебя не обесценивала… — шевелю пересохшим губами.

— Ну, поговори со мной, пожалуйста.

— Обстоятельства тогда оказались сильнее, чем я… Вот и всё… И вместо того, чтобы дать мне сил справиться с ними, ты встал на сторону обстоятельств. Тоже стал ещё одним обстоятельством… Давка усилилась и… И я справилась так, как смогла. Не надо меня осуждать. Ведь, если бы я не справилась, Стёпы бы не было.

С отчаянным рычанием до боли сжимает меня.

— Мне просто удавить тебя хочется! — его рука демонстративно прихватывает моё горло.

Чадов резковат и в гневе легко может пожестить. В сексе иногда срывается на страсть граничащую с агрессией. Но… На удивление, именно в нем это всё меня никогда не пугало. Хотя от любого другого человека даже намек на агрессию ставил для меня однозначную точку в общении.

А неоднократные угрозы Чадова, что я выхвачу — это просто фигура речи. Даже психуя, он скорее сольет агрессию на пространство, чем тронет меня. Вот сломать что-то — запросто. А потом, когда его руки возвращаются ко мне, они всегда бережные.

И даже сейчас он держит мою шею бережно.

Я не боюсь Чадова. Пожалуй — это единственный мужчина с которым я могу полноценно конфликтовать.

Я очень хочу остаться в этих руках… Из глаз изредка катятся слезинки, по виску стекая на его руку.

— Не буду… — шепчет. — Не осуждать. Не упрекать. Давай просто… будем друг у друга. Может, и я виноват… Ты расскажи мне просто обо всем. Я понять хочу…

ФЛЕШБЭК от Ю.ю.:

Я почти не сплю от горящего в груди пламени. Но на удивление чувствую себя бодрой. А в те три-четыре часа, что удается поспать ночью, я тону в Чадове. Фантазии смешиваются с воспоминаниями и реальными моментами.

От невозможности быть с ним рядом все время — физически больно. И мне страшно, что связь между нами может что-нибудь разрушить. Мне кажется, от меня тогда ничего живого не останется…

Я открываю наши переписки, чтобы немного подпитаться его чувствами.

Чадов: Юль… люблю тебя.

Все мои страхи смывает волной маленького моего тайного счастья.

Зависнув, останавливаюсь у сестринского ресепшена.

— Юль Юрьевна, — прокашливается Люба, моя коллега. — Лимончик съешь. Сестры тебя и так уже как сериал обсуждают.

— Что?.. — нахмуриваюсь я.

— Ну ладно тебе. Чадов — огонь! — осведомленно шепчет она, играя бровями. — Девчонки хвалят… Тебя никто не осуждает. Только завидуют!

Моё лицо перекашивает от возмущения. Я даже не нахожу, что ответить на такое.

А Люба уходит.

Осев на скамеечку, сгораю от чувства стыда и вины. Они все знают и моего мужа, и Чадова лично. Это отвратительно… Мне хочется уволиться немедленно. И бесконечно извиняться перед Робертом.

Но в такой момент я не могу позволить себе потерять работу.

"Девочки хвалят"… Не моргая смотрю на стену. Неженатые врачи у нас нарасхват. Да только они не спешат связывать себя узами брака. А вот романов и сплетен… сериалы, да. Героини меняются быстрее, чем успеваешь запомнить их имена, а иногда и откровенно делят мужчину, воюя между собой.

Это никогда меня не касалось. И я относилась к этому как к дешевому сериалу идущему фоном, который я не могу выключить, потому что телевизор общий. И старалась не вникать.

А вот теперь я на экране. Мне больно, что я попала туда. И непонятно, как они улавливают, что между людьми есть связь.

Мы только кофе пару раз попили внизу, да прошлись по аллее в обед. Пару раз пообщались на крыльце — перед, да после работы. Я и с Хасановым так могу, и ещё с парой-тройкой врачей — обсудить что-то по пациенту за кофе или остановившись на крылечке. Но никто нас в романе не заподозрил. А тут… Как?!

У меня все написано на лице? Я никогда не умела ничего скрывать. А Чадов и не пытается, глядя на меня восхищенными глазами и словно специально провоцируя это всё.

И весь день я пытаюсь увернуться от встречи с Борисом на территории клиники. Но к вечеру выясняется, что мне придется ехать сегодня к Роберту и мы опять не увидимся!

Мучение от невозможности прикасаться к нему пересиливает желание не разжигать сплетни. И когда он просит подойти к нему, я как безвольная тряпка…

И нет никаких сил сопротивляться его рукам и губам. Я отдаюсь ему там, где он требует. Я не способна сказать ему нет!

В машине, в подъезде, на пожарной лестнице… Что дальше, Юлия Юрьевна?!

Мне плевать! Пока я с ним, мне не стыдно. А если его не станет в моей жизни, боюсь, никакого эмоционального "дальше" со мной уже происходить не будет.

Чадова я чувствую, как последнюю инстанцию.

Наверное, я сошла с ума…

И не смотря на тот беспредел, что он делает со мной, я всегда возвращаюсь от него наполненной, с чувством любви внутри. И ни о чем не жалею!

Мне кажется, я такая растрепанная и помятая… И насквозь вся пропахшая мужчиной, что всем сразу же понятно, что со мной сейчас происходило.

В расслабленном теле бродят микротоки — все вибрирует, вздрагивает острыми ощущениями.

Мне хочется остановиться, прилечь плечом на стену. Закрыть глаза и поплавать немного в этом. Повибрировать на его шепоте, который яркими флешбеками кружит голову.

— Добрый вечер, Юлия Юрьевна.

Бергман!

— Добрый вечер, Карл Ильич.

Отводит меня в сторонку.

— Как дела у Роберта?

Поправляю неловко волосы.

— Возможно, потребуется шунтирование. Сегодня вечером его кардиолог собирает консилиум, попросил, чтобы я подъехала.

— Наши кардиологи лучше.

— Я знаю, да. Но он отказался…

— Ну, ничего-ничего… Операция стандартная и там сделают. Сейчас главное — никаких стрессов. Ты уж об этом позаботься.

— Да. Конечно… — мямлю я.

— А что тут местное радио передает из уст в уста, ты внимания не обращай, — успокаивающе похлопывает по плечу, по-отечески прижимая к себе. — Мы все знаем, что ты девушка порядочная.

Да уж… Особенно в свете того факта, что мои трусики испачканы спермой Чадова.

Все правильно про меня местное радио вещает.

Опускаю взгляд.

Моё лицо полыхает и голосовые связки отказывают.

Вечером на стоянке сажусь в такси, под хмурым взглядом Бориса. Он стоит у своей машины, в десяти метрах от меня.

— Борис Егорович, может нам с Вами по пути? — флиртуют с ним проходящие гурьбой студентки.

Коротко улыбаясь им, отрицательно качает головой.

— Ножками… — стреляет им взглядом на тротуар.

Девочки, игриво оборачиваясь, демонстративно виляют бедрами.

Но он смотрит только мне в глаза.

"Я люблю тебя…" — беззвучно шевелю губами.

Закрываю дверь, отворачиваюсь.

В городе пробки, и я чуть-чуть опаздываю к назначенному времени. Иван Иваныч долго показывает мне снимки МРТ и сыпет кардиологическим терминами.

— Так и что в итоге?

— С шунтированием мы пока решили не спешить. Есть кое-какие противопоказания по состоянию. Отложим на месяц. Роберт настаивает на выписке в связи с проблемами дома. Мужчины не умеют беречь себя… — с философской ноткой. — Но для этого у них есть любимые жены, верно? Ему требуется уход и полный покой. Иначе, я не отвечаю за его сердце. Второй раз могут не довезти. Этот месяц постарайтесь максимально бережно к нему относиться. Вы капельницу сама сможете ему ставить? Или Вам посоветовать медсестру?

— Смогу… — устало и равнодушно смотрю в окно.

— Все предписания здесь.

Вкладывает мне в руки листы.

— Самое опасное время для него — с четырех до восьми утра. На него приходится пик инфарктов. Старайтесь не оставлять его одного. И четыре раза в сутки измеряем давление. Если что-то — сразу же звоните напрямую мне, а не в Скорую. Я уже отправлю опытную бригаду и приеду сам.

— Ясно… Спасибо Вам большое.

Чадов будет в гневе.

— А долго нам в таком режиме?

— Ну, милочка!… Сердце — это такое дело… Жду на прием через две недели.

Захожу к Роберту. Он под седативами. И медленно моргает, провожая меня взглядом.

Достаю из сумки прихваченную для него книгу, которую он читал.

Мне очень тяжело с ним разговаривать. Притворяться я не умею. Но нужно как-то поддержать.

— Хочешь, я тебе почитаю?

Положительно моргает.

Я сажусь в его изголовье.

Заглядывая в название.

"Талантливый мистер Рипли".

Открываю на закладке.

— "Том любил вещи, не вещи вообще, во всем их множестве, а лишь некоторые, избранные, с которыми уже никогда не расставался. У владельца вещей появляется чувство собственного достоинства. Вещи нужны ему не для того, чтобы выставлять их напоказ, он ценит в них качество, а это отношение сродни любви…".

Дальше меня выключает, я читаю на автомате, не понимая смысла. А саму меня уносит к Борису.

В какой-то момент Роб берет меня за запястье.

Очнувшись, замираю от этого прикосновения. У него влажные ладони. Моё сердце колотится так, словно я веду себя непристойно, позволяя ему держать меня так.

Сглатываю ком в горле.

Он кладёт мою ладонь себе на сердце.

Я умираю от чувства вины, что всё так…

Закрываю книгу.

— Отдыхай… — коротко улыбаюсь ему.

Вытягиваю плененную руку.

Еду в такси домой. Там меня встречает Илона Эдуардовна. Натирает кухонный гарнитур антистатиком.

— Ну, зачем Вы? У нас есть домработница. Она придет и всё сделает.

У нас очень прохладные отношения со свекровью. Она, одновременно, и по-европейски сдержана в эмоциях и прямолинейно-грубовата. И напоминает мне английских монахинь прошлого века из Джейн Эйр, которые жестоко воспитывали девочек. Но я ее вижу третий раз в жизни и, наверное, в последний. Роберт никогда не позволял ей меня третировать.

Чувствовала всегда, что выбор Роберта ее не порадовал. Есть у нее ко мне какая-то женская… зависть?

— У меня, Юля-я, никогда-а не было домработницы, — устало вытирает она мокрый лоб. — Мо-ой муж не счита-ал необходимым тра-атить деньги на то-о, что может бесплатно сделать жена-а. Роб не такой. Ты — счастливая женщина-а.

Я слушаю ее тягучую речь.

Ах, если бы всё было так просто!

— Видишь, он даже гото-ов отказаться от возможности быть отцо-ом, только чтобы ты была-а рядом. Кто-о ещё пойдет на-а это?

Я замираю от этого удара ниже пояса.

У Бориса нет детей. Он их захочет? Мы можем попробовать ЭКО… Или усыновить ребёночка… Или не захочет? Мы об этом не говорили. Мы не так уж много говорим теперь. Встречи коротки и эпизодичны.

С чего ты взяла, вообще, что отношения зайдут так далеко? — пытаюсь остудить я себя.

Он же не делал предложение. Это просто… роман.

Роберт мне сделал предложение практически сразу после знакомства. У меня никогда не было никаких романов. И я абсолютно не знаю, как должно быть. Не на фильмы же ориентироваться. Поэтому слепо иду в тот формат, куда ведёт меня Борис. Любящий мужчина не будет намеренно ранить. Поэтому пусть будет так, как будет.

— Мужчины все хотя-ят сына-а. Это их природа-а.

Сына… Если наш роман зайдет так далеко, там и надо будет агонизировать. И искать решения. А пока что я хочу только любить!..

— Илона Эдуардовна, — присаживаюсь напротив нее. — Я хотела как раз поговорить. И попросить Вас сдать билет на самолет. Остаться с Робом ещё на пару недель. Потому что мне нужно будет… скоро уехать.

— Я не могу, Юля-я. У меня там кошки, собака-а, сад… И работа. У меня нет такого хорошего мужа, как у тебя, Юля-я. Это, знаешь ли… — горько, — требует от женщины постоянно работать, не покладая рук.

Роберт периодически высылает ей деньги. Но видимо недостаточно. А может она просто такой человек, который постоянно жалуется. На ее лице отпечаток вечной скорби.

— Я договорилась, что за домохозяйством присмотрят несколько дней. Но-о Роберт возвращается домо-ой и мне пора-а ехать.

— Илона Эдуардовна, дело в том, что мы с Робом разводимся, — опускаю я взгляд.

— Ах, вот как… — растерянно.

— Побудьте с ним, пожалуйста, как мама, в этой ситуации.

— Роберт мне ничего не сказал про это-о.

— Это неприятная тема для него. Он хотел сохранить брак, — признаюсь я.

— Уходишь ты?! — удивлённо.

— Останьтесь, пожалуйста.

Снимая фартук, бросает его на место, где сидела.

— Он содержит тебя, Юля-я, а не меня. Тебе и оставаться рядом с ним, ты давала клятву — "в болезни и здравии". Свинство — оставить такого чудесного мужа, как Ро-об в этой тяжело-ой ситуации! — речь из плавной становится отрывистой. — Разве мой сын обижал тебя, Юля-я?..

— Нет, не обижал. И я не оставляю его.

— Поверь мне-е. Ты о своем решении будешь жале-еть. И придёшь к нему обратно. Надеюсь, он не примет тебя! Ты поступаешь как девка, которую подняли из грязи, отмыли, одели. А она поверила в себя и решила, что стоит большего. Но ты снова окажешься в грязи и на дне!

— Ну, спасибо, — поджимаю я губы.

Уходит в гостиную.

А я мешаю ложечкой свой чай, не прикасаясь к тому, что она наготовила.

Мне очень обидно от ее слов, что я человек второго сорта. Роберт никогда такого мне не говорил…

В тишине перебираю вещи, которые мне не противно теперь взять с собой. И не остаться никому обязанной.

Боже… У меня практически ничего нет.

Даже этот телефон, по которому я переписываюсь с Чадовым — подарок Роберта.

Слышу, как хлопает входная дверь. Выглядываю в прихожую.

Илона Эдуардовна уехала…

Поджав ноги сижу весь вечер в кресле, растворяясь от желчи, которую в меня залили. Мне больно и гадко.

Я словно опять маленькая девочка, и не могу понять, что хорошо, а что плохо. И какие обвинения я заслужила, а какие нет.