Глава 12

Эйнар

Вторые сутки Эйнар бродил по склепу из угла в угол, читал таблички на стенах, за которыми покоились все его предки. Киллиана похоронили не здесь. Его объявили предателем и закопали где-то в саду…

Вот бабуля Рижина — Эйнар видел ее, когда был совсем маленьким, а потом она куда-то исчезла. Только став старше, Эйнар узнал, что такое смерть. Драконов она настигает спустя три века после рождения, и Эйнару казалось, что триста лет — это чрезвычайно много, но вот ему уже девяносто три, а он еще не понял, в чем смысл его жизни.

Эйнар в сотый — нет, в тысячный раз — остановился у таблички с ЕЕ именем. Марлена Льюи Драг. И рядом с ней — Рок Льюи Драг.

Десница приложил ладони к табличкам, прикрыл глаза. Перед внутренним взором возникла Марлена — невероятной красоты женщина с ярко-зелеными глазами потомственной колдуньи. Она, по своему обыкновению, провела пальцами по бойким рыжим кудряшкам, убирая непослушные пряди с веснушчатого лица, и улыбнулась так ослепительно, что у Эйнара сжалось сердце.

Прошло всего десять лет со дня ее смерти. Он все еще любил жену, но чувства давно были спрятаны в сундук его души и заперты на замок. Чего нельзя сказать о чувствах к сыну — крошечному Року, чьего появления на свет он ждал с нетерпением и боялся одновременно. Его он любил безмерно и не сумел бы не думать о нем.

Эйнар виноват в смерти Марлены и Рока. Он знал, что рожден вопреки закону природы — он не должен был родиться, а значит, не имеет права заводить наследников.

Марлена забеременела спустя год после того, как они поженились, а еще через год умерла с новорожденным сыном на руках.

И она любила Эйнара всем сердцем, даже на пороге смерти Марлена шептала ему о своей любви и ни за что не винила.

В тот же день Эйнар обнаружил брешь под окном своей башни. Он даже не догадывался о существовании прорехи в другой мир.

Марлена растворилась в дымке воспоминаний. Вместо нее появилась Аглая. Эйнар улыбнулся. Сердце вновь сжалось от тоски. Крепко зажмурившись, он упивался видением: жадно вспоминал каждую черточку ее лица. Серые глаза смотрели на него с теплотой, пухлые губы дрогнули в улыбке. Аглая таким же движением, как и Марлена, поправила растрепавшиеся локоны цвета спелой пшеницы.

— Помоги мне.

Эйнар распахнул глаза. Чей это голос? В склепе он один, не считая мертвых. Он осторожно выглянул на улицу, приоткрыв дверь на два пальца, но и там никого не было.

Просто показалось.

Он отступил от стены, сел на крышку саркофага. До ночи оставалось всего ничего, и он надеялся, что сегодня ему удастся проникнуть в замок беспрепятственно. Эйнар воспользуется пологом невидимости — таким же, какой Киллиан набросил на брешь за окном башни. Полог спрячет его от случайных глаз, но не поможет проникнуть в хранилище, если оно заперто. Можно, конечно, сломать замок — заморозить и сломать, — но тогда Совет поймет, что в своде правил кто-то покопался. Изменить переписанный закон они не сумеют, а вот подготовиться к приходу Тони — запросто.

Нет, все нужно сделать тихо и незаметно. Да, он уж наследил по дороге сюда — только ленивый не увидел парящего в небе дракона, — и Совет уже знает, что Эйнар вернулся в Элерию. Сейчас они как раз его ищут, армия виверн вернулась с Земли, так что в замке осталась от силы пара стражников. Верховный у себя, на Западе, а его помощник…

Эйнар призадумался. Отец леди Тирен — король Запада — уже много лет руководит Мировым Советом. Его левая рука — его супруга, королева. А кто правая? Как-то так вышло, что еще один помощник Верховного колдуна, главы Мирового Совета, всегда находился в тени. Его имени не было в документах, он никогда не приезжал на собрания, о нем вообще мало что было известно. Ну, кроме того, что он совершенно точно колдун.

Впрочем, кто бы это ни был, скорее всего, он сейчас в замке и никуда оттуда не уйдет. Кто-то же должен охранять «Геральдину».

Эйнар редко нервничал, но этим вечером он вспомнил, каково это, когда в груди сворачивается в узел противнейшее чувство. Он обязан отыскать свод правил и переписать закон, после чего найти Тоню, провести инициацию, привести ее в родовой замок и заявить с ней права на трон.

Она станет Владычицей в ближайшее время, чего бы это ему ни стоило.

С наступлением кромешной темноты Эйнар сплел полог невидимости и выскользнул из склепа. В замке полно черных входов, не составит никакого труда найти незапертый. Так и случилось: служанки забыли закрыть дверь в кладовую. Через нее Эйнар пробрался в кухню, а оттуда нырнул в тайный ход, благодаря которому он мог пройти все левое крыло замка по коридорам внутри стен. Хранилище находилось в правом — далеко. Но если Совет не перепрятал толстенный талмуд со сводом законов, то они полные идиоты. Впрочем, Эйнар надеялся, что ему не придется искать свод по всему замку.

* * *

Аглая

Священник долго молчал, что-то шептал, перебирая в руках нить с нанизанными на нее крупными деревянными бусинами. Потом заговорил, когда я уже отчаялась получить от него наставления.

— Мужчина — хозяин дома, — сказал он, и у меня упало сердце. Ничего полезного я уже не услышу. — А что поколотил… Ну, с кем не бывает? Грех это, страшный грех — поднять руку на ближнего. Попроси его прийти в храм, помолиться.

— Батюшка, вы меня не слышите? — Я скрипнула зубами. — Я хочу развод. Пожалуйста, вычеркните из этой своей книги наши имена. Мы не живем вместе уже два месяца, и возвращаться я не собираюсь.

— Ты еще вернешься, дорогая Аглая. Женщина не может жить одна, ей нужно крепкое плечо.

— Может! — воскликнула я зло.

— И тебе бы помолиться. — Батюшка посмотрел на меня грустно. — Вижу, как мается твоя душа. Сердишься, в горячке принимаешь решения. Аглаюшка, в наше время лучше иметь мужчину в доме, хоть какого-нибудь. Если в прежние века человечество не понимало очевидного, позволяло женщинам иметь право голоса и даже растить детей в одиночку, то чего хорошего оно этим добилось? Вам приходилось заниматься мужской работой, со временем юные девушки лишались здоровья и не могли рожать детей. Человечество рисковало вымереть. Все больше женщин отказывалось от продолжения рода, а ведь так нельзя. Аглаюшка, не принимай решения сгоряча. Пойди к Степану, поговорите, и если оба захотите разойтись — возвращайся, я помогу.

— Спасибо, батюшка, — выплюнула я.

Больше не о чем с ним говорить. Я вылетела из храма, быстрым шагом двинулась по дороге к Печорам. Поговорить со Степаном, значит? Хорошо. Я с ним так поговорю!

«Лучше иметь мужчину в доме, хоть какого-нибудь»! Священник на всю голову… священник! Не нужен мне «хоть какой-нибудь». Мне нужен один конкретный… Я застыла посреди дороги, прижала ладонь к груди. Сердце затрепетало, стоило мне подумать об Эйнаре. Как он там? Все ли у него в порядке? Он отправился на опасное дело, не дай боги Совет его поймает.

Я тряхнула головой, прогоняя ненужные сейчас мысли. Сначала — разобраться с «петлей», потом уже буду страдать по Эйнару, Тоне и всем остальным. Тоня, надеюсь, и правда в надежных руках.

С приближением зимы деревня обычно словно засыпала. Скотину уже не выгоняли в поле, на улице работы не было, все сидели по домам. Мужики ходили в лес — заготавливать дрова, бабы шили, вязали, пряли и ткали. Когда я вошла в Печоры, отовсюду потянуло ароматом свежеиспеченного хлеба. Из окна старухи Прасковьи слышалось пение: ее внучки за вязанием всегда затягивали унылую песню «У ручья ты умер молодым».

Я прошмыгнула огородами на окраину. В первую очередь мне нужно попросить прощения у Ивана, вдруг потом не получится? До кладбища было недалеко. Древние захоронения находили у кромки леса, и там же хоронили людей до сих пор. Могилы тянулись вдоль всей деревни, прямо под огородами. Найти среди них нужную не так-то просто.

Я заглянула к родителям. Постояла некоторое время, ни о чем не думая. Потом попросила у них помощи без всякой надежды на то, что они меня слышат, смахнула снег с крестов и отправилась дальше.

Место, где покоился Иван, также обозначалось крестом. Еще свежим, из бледно-желтой древесины, не почерневшим от сырости. Я не умела читать имена, но мне удалось отыскать его. На кресте, конечно, было написано имя, фамилия, дата смерти. Я знала, что сейчас идет две тысячи пятьсот сорок пятый год со дня Великого Рассвета, а вот когда Иван родился, мне кажется, не знал никто, потому и не написали.

Я стряхнула снег со скамейки, села, спрятала руки между коленей. Своей вины перед Иваном я не чувствовала, а потому не понимала, с чего начать. Просить прощения неискренне — все равно что не просить вовсе, или даже еще хуже. Я спасала ребенка, хотела остановить мельника, только поэтому ударила его ножом. Смерть Ивана не на моих руках, а на руках доктора, который не вылечил его от заражения. А от заражения ли он умер? Его ведь назначили старостой вместо Степана много позже, не сразу после того, как мы с Тоней сбежали. Если бы он в то время уже болел, разве у него хватило бы сил еще и на выборы?

— Отчего ты умер? — задумчиво произнесла я, цокнув языком. — Когда я была маленькой, соседский мальчишка проткнул ногу ржавым гвоздем, и воспаление убило его за полторы седмицы. Ты же держался дольше месяца. Почему?

Мне, конечно, никто не ответил. Зато, находясь здесь, я будто стала яснее мыслить. Я посидела еще недолго. Слушала свист ветра в ельнике, грела руки, замотав их в шарф.

— Прости меня, Иван. — Слова дались с трудом. — Прости, но мне не за что просить прощения.

Я встала и ушла, не оборачиваясь. Не сомневаюсь, что «петля» отпустит меня. Насколько я поняла, она держит того человека, которого что-то мучает, а меня смерть мельника не мучает совсем. Зато развода со Степаном страсть как хочется, этим я и займусь.

Пепелище на месте дома Матрены чернело под тонким слоем снега. Я подавила желание порыться в нем, чтобы отыскать Тонины драгоценности — сюда приезжали городовые и бог весть кто еще, Матрену, надеюсь, похоронили как полагается, ну а между делом, скорее всего, вытащили все ценное, если нашли. То-то удивятся воришки, когда изумруды рассыплются пеплом в их руках, как те монеты в моих.

Вечерело. В окнах дома моего мужа плясали отблески пламени из печи, из трубы валил густой сизый дым, столбом устремлялся в небо — значит, ночью ударит мороз. Нежелательно возвращаться в усадьбу по темноте и холоду. Попроситься на ночевку к тете Кате, двоюродной сестре моей мамы? Когда родители умерли, тетя Катя приютила меня у себя на несколько седмиц. Потом прогнала, сказала, что бесполезный лишний рот ей в доме ни к чему. Но теперь-то я взрослая, от еды откажусь. Мне бы только лавку у печи и несколько часов сна.

Я ступала по вытоптанной тропинке к дому Степана, через каждый шаг прислушиваясь: не услышит ли моего приближения?

Дверь тихонько скрипнула. Я остановилась в прихожей, осторожно заглянула в кухню. Степка сидел на сосновой чурке перед печью с открытой дверцей и одну за другой засовывал в топку тонкие щепки. Но зачем? Топка уже полна до краев, щепки того и гляди начнут выпадать.

Он меня не помнит. Не помнит. Не помнит!

Я вдохнула поглубже, тихонько выдохнула. Успокоила взволнованное сердце, шагнула в кухню.

— Степа?

Муж не шелохнулся. Грубыми пальцами оторвал бересту с березового полена, запихал в топку. Кусок бересты затрещал, на пол посыпались мелкие искры.

Не слышал? Я постучала в косяк костяшками пальцев.

— Степан?

Тогда он обернулся. Вперился в меня пустым взглядом… и вернулся к своему занятию. Я растерялась, не знала, как реагировать, и несколько мгновений стояла недвижимо. Случилось у него что-то? Не выспался? Вроде бы не пьяный. Я не чувствовала вони спиртного.

Прошла к столу, села на лавку, положила сумку на колени.

— Степ, нам надо поговорить. Ты меня не помнишь, наверное… эм… Мне сказали, что ты заболел и кое-что стерлось из твоей памяти. Так вот: мы женаты. По документам женаты, а на самом деле уже много лет не живем вместе. — Про «много лет» я, конечно, придумала. Мне казалось, так надежнее. — Мы виделись недавно, и ты обещал пойти со мной в храм, чтобы развестись. Пожалуйста, прекрати пичкать топку дровами! Ну вывалится же все.

Он послушно закрыл скрипучую дверцу, вытер шершавые ладони о штаны.

— Я был женат?

В его голосе не было ничего похожего на голос моего мужа. Он стал будто тусклее, тише и… каким-то бесцветным, что ли. И ни капли удивления.

— Да, много лет назад, — повторила я. — На мне.

Степан обернулся, долго смотрел на меня.

— Ты красивая. Почему мы разошлись?

— Гхм… Мы не любили друг друга.

— Смешная ты. Какая может быть любовь в браке? Я мужик, ты баба, мы должны заделывать детей и заниматься каждый своим делом. Любовь — это для молодых и несмышленых, еще не познавших трудностей быта.

— Ты сам от меня ушел, сказал, что не любишь. Степ, это было давно, очень давно. У тебя другая жизнь, и у меня тоже. Пойдем в храм?

Он молчал. Плечи опущены, спина гнется к земле, руки между коленей. Весь съежился. Степан будто бы сделался в разы меньше своего роста. Даже чуточку жаль его стало. Все-таки не чужой человек.

— Пойдем, мне все равно. Я даже не знал, что был женат. Только завтра. Сейчас я спать хочу.

Только не это! Завтра он скажет, что ему лень, и уйдет в таверну или к мужикам на заготовку дров. Или забудет все, что я ему говорила, и тогда придется объяснять заново. Но противостоять ему я не могла, согласилась. Зато решился вопрос с ночевкой: останусь здесь.

Степан ушел в спальню и через некоторое время захрапел. Стараясь вести себя как можно тише, я оставила сумку в прихожей, чтобы в случае чего сбежать и не забыть ее.

Поставила на печь железный таз, согрела воды. Умылась, обтерла шею и руки до плеч. В животе заурчало, я подумала, что Степка не будет против, если я немного похозяйничаю, а может быть, даже обрадуется утром горячей еде. Я не собиралась кормить его по доброте душевной — исключительно в своих целях. Сытый мужик куда благосклоннее, и после завтрака мы сразу же отправимся в храм.

В шкафах не нашлось почти ничего съестного, что было удивительно — Степан никогда не оставался без еды, стоило только чему-то закончиться, как он тут же искал продукты по деревне. Мясо, овощи, мука, грибы и ягоды — вот обычный набор этого человека. Деревенские не отказывали ему… когда он был старостой.

Хмурясь из-за этой мысли, я в задумчивости провела пальцем по пустой полке в шкафу. В слое пыли осталась дорожка.

Неужели после смерти Ивана на место старосты взяли не Степана, а кого-то другого? Я знала, что если женщина ушла от мужа, то своим уходом она навлекала на него позор, но не до такой же степени, чтобы ее мужа заставили голодать!

Не сказать, что я его сильно жалела, но я сочувствовала даже отъявленным мерзавцам. Искренне считала, что люди плохими не рождаются, а становятся такими под гнетом окружения.

«Он — убийца. Забыла?»

Я встряхнула головой, заставляя внутренний голос замолчать. В глубине души я все же была чуточку жестокой.

Живот снова заурчал. Я проверила все полки, все углы, в прихожей осмотрела каждый мешок и только в подполе нашла полведра картошки. Немного соли еще было, так что ужин не был совсем уж испорчен. Сварить картошку или пожарить?.. Жира не обнаружилось, пришлось варить.

Наевшись, я устроилась на печи. Здесь немного безопаснее, на случай если Степан каким-то образом меня вспомнит. Ему не удастся сразу меня стащить, а я успею огреть его прихватом. Прихват я взяла с собой, положила рядом и мгновенно заснула.

Со Степаном что-то происходило. Что-то странное, если не сказать — страшное. Он шагал по дороге, четко переставляя ноги, но при этом не обходил обледеневшие лужи, спотыкался, попав в ямки. Его руки болтались вдоль тела, как у тряпичной куклы, а остекленевшие глаза смотрели строго вперед.

Он шел за мной как бычок на веревочке. С такой же непоколебимой покорностью. Даже не помня меня, прежде он не стал бы молчать всю дорогу — обязательно начал бы расспрашивать о чем-нибудь или рассказывать что-то свое. Степан любил почесать языком попусту, этого у него не отнять.

Но кто-то отнял.

Мы шли уже довольно долго, а он не произнес ни слова. Я тоже молчала, наблюдая за ним. Шаг, еще шаг, руки туда-сюда, взгляд прямой. Спросить, что ли? Наверное, не стоит. Вдруг в его голове что-то щелкнет и он неожиданно решит не идти в храм? Я рядом с ним даже дышать боялась, пока он не поставит подпись под своим именем в документах.

— Яма же! — выпалила я, но муж меня словно не услышал.

Его правая нога подкосилась, Степан рухнул на дорогу. Я ожидала услышать отборную ругань, но он даже не пикнул. С равнодушием на лице поднялся, будто ничего не произошло, и двинулся дальше.

Может, где-нибудь головой ударился и сознание помутилось? Мне-то все равно, но хотелось бы…

А чего бы мне хотелось? Ну вот чего? Поговорить с ним, спросить, как так вышло, что наш брак рухнул? Причем рухнул давно, уже через год после свадьбы. Да я никогда и не любила Степку, но в первые месяцы хотя бы испытывала симпатию, и мне было этого достаточно. Он меня любил, на руках носил, пылинки сдувал. Хорошее было время. Хорошее, но короткое.

У линии горизонта показалась деревянная крыша с крестом наверху. Сердце радостно забилось — еще немного, и я буду разведена, а «петля» меня отпустит!

На мое счастье, так и случилось. Точнее, развод-то я получила, а вот «петля прошлого» давила все сильнее. Но об этом я узнала намного позже.

Священник смотрел на Степана с таким же подозрительным вниманием, как и я.

— Ваше желание разойтись с Аглаей Суворовой искреннее? — спросил батюшка.

Степка пожал плечами. Потом кивнул.

— Да, — сказал он.

— Аглая, а ваше…

— Вы знаете ответ, — перебила я батюшку и мысленно ругнулась на себя. Нельзя одергивать священников.

На алтарь перед нами легли два пергамента. Священник указал место, где расписаться, и я не задумываясь оставила две скрещенные линии — такой была моя подпись. Степан мялся. Вчитывался. Пока читал, едва слышно шептал себе под нос.

Я успела трижды умереть и воскреснуть от страха за то время, пока муж решал, разводиться ли.

Наконец он нацарапал пером свое имя.

Я выдохнула. Мы разведены.

Моей жалости к нему не хватило, чтобы проследить, как он доберется до дома. Я поблагодарила батюшку, попрощалась с ним и выскочила из храма. Бежала в сторону города со всех ног, пока легкие не запылали.

Я разведена! Меня больше ничего не держит в этом мире. Вот бы еще Эйнара или Ронана встретить, чтобы они снова отвели меня к детям. Мне необходимо вернуться к замок к Давыдовым, предупредить их о прорехе, чтобы ребятишки в нее не попали. Малышня ведь не выберется оттуда!

Я была уверена, что чета Давыдовых ничего не знает о бреши. Если бы знали, они бы постарались хоть как-нибудь скрыть ее.