Глава 20

Эйнар

В куче бумаг на столе были не только мои собственные распоряжения, но и несколько донесений от старых слуг, которые начали потихоньку возвращаться в замок. Я бегло просмотрел каждое: ничего срочного, все можно отложить до утра. Кроме одного — списка необходимых приготовлений к аудиенции.

Я потянулся к магическому колокольчику, стоящему на краю стола. Дворецкий явился почти мгновенно, будто караулил в коридоре, когда я его позову.

— Тронный зал, — сказал я, не поднимая головы. — Он должен быть готов к завтрашнему полудню. Собери горничных графа, уберите пыль, проверьте светильники, расставьте скамьи для просителей. И позаботься, чтобы у входа поставили стражу — но никого из тех, что были при Совете. Из старых, кого удастся найти в такой короткий срок.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. — Дворецкий поклонился. — Что-то еще?

— Ковровую дорожку от входа до трона смените на новую. Та, что осталась от Верховного, пусть пойдет на растопку.

Он едва заметно улыбнулся, кивнул и вышел.

Передо мной лежала стопка писем, которые я подготовил некоторое время назад. Приказы главному казначею, начальникам городской стражи, судьям, командирам гарнизонов. Каждому из них предстояло явиться ко двору, чтобы лично отчитаться о положении дел. Без подписи Владычицы эти приказы не имели силы, а Тоня пока слишком занята привыканием к своему новому положению. Все же мне придется позвать ее сегодня: до ночи письма нужно разослать.

Звать не пришлось: я перебирал листы, когда дверь приоткрылась без стука, и в проеме показалась сначала Тоня, а затем и раскрасневшееся лицо Аглаи. Бежали они, что ли?

— Дядя Эйнар! — Тоня проскользнула в кабинет первой, подбежала к столу и попыталась заглянуть на него, встав на цыпочки. — А мы пришли подписывать! Ты же говорил, что я должна что-то тут подписать.

Я поднялся, обошел стол и опустился перед ней на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Аглая осталась у двери, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Подписывать, — подтвердил я. — Ты знаешь, что это значит?

Тоня нахмурилась, задумалась. Потом уверенно ответила:

— Это когда я пишу свое имя, чтобы все знали, что это я велела.

— Почти. Подпись — это не просто имя. Это твое слово. Когда ты ставишь ее на бумаге, ты говоришь: «Я это видела, я с этим согласна, и пусть будет так». Без твоей подписи никакой приказ не будет исполнен. Понимаешь?

Она кивнула, хотя по ее глазам я видел, что смысл не до конца уложился в ее голове.

— Пойдем. — Я взял ее за руку и подвел к своему креслу. — Садись.

Тоня взобралась на него, с трудом удерживая равновесие, и тут же вцепилась в край стола. Аглая шагнула ближе, готовая ее подхватить, но девочка справилась сама.

Я пододвинул к ней стопку писем, открыл первое. Перо лежало рядом, чернильница была наполнена с вечера.

— Вот здесь, — я указал на пустую строку внизу листа, — ты поставишь свое имя. Видишь?

Тоня взяла перо, но рука ее дрогнула.

— А если я ошибусь?

— Не ошибешься. Я помогу.

Я встал позади, накрыл ее ладонь своей, и мы вместе опустили перо в чернильницу, а затем — на бумагу. Первая буква вышла неровной, слишком крупной, но я не стал поправлять. Тоня сосредоточенно выводила следующую, закусив губу от усердия.

— «То-ня», — проговорила она по слогам, водя пером. — «Э-и-рус…» Ой, это длинное.

— Дакр, — подсказал я. — Эирус Дакр. Полное имя твоего рода.

— Слишком много букв, — пожаловалась она, но не остановилась. — Я умею писать, я хорошо пишу! Но это же важные документы, так? Я не могу их испортить.

— Не настолько важные, чтобы я не смог их переписать. Не о чем беспокоиться.

Когда подпись была готова, я отложил лист в сторону и подвинул следующий. Тоня вздохнула, но снова взялась за перо. На этот раз ее рука двигалась увереннее. Вскоре она уже справлялась сама, лишь иногда поглядывая на меня для одобрения.

Аглая стояла у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрела на нас с непонятной грустью. Я поймал ее взгляд, но она тут же отвела глаза.

— А для кого это все? — спросила Тоня, откладывая очередной подписанный лист. Она потерла пальцы: держать перо ей было непривычно, и рука устала.

— Для тех, кто должен прийти к нам и рассказать, как живут наши земли. Главный казначей, начальники стражи, судьи. Люди, которые отвечают за порядок в городах. Они должны будут явиться сюда, чтобы мы поняли, что именно испортил Совет и что нужно исправлять.

— А они приедут?

— Обязаны. Это твой приказ. — Я подвинул к ней последнее письмо. — Еще одно.

Тоня послушно поставила подпись, но когда я потянулся забрать лист, вдруг прижала его ладошкой.

— А они будут меня слушаться? Я же маленькая.

— Ты — Владычица. — Я осторожно высвободил бумагу. — И пока ты не можешь править сама, я буду рядом. Но твое слово — закон. Они это знают.

Тоня помолчала, потом спросила:

— А если кто-то не приедет?

— Тогда я поеду к нему сам. — Я не шутил. — Иди поиграй с девочками, твоя работа пока закончена.

Она соскользнула с кресла, подбежала к Аглае и схватила ее за руку.

— Пойдем к Лиле и Оле? Со Светой я немного повздорила, но и она тоже будет в игровой.

— Подождешь меня за дверью? — Аглая мягко улыбнулась.

Тоня кивнула и выбежала в коридор.

— Она боится.

Я поднял голову. Аглая стояла у двери. В ее голосе было что-то, что заставило меня отложить бумаги.

— Боится?

— Людей. Того, что они не примут ее. Того, что она не справится. — Аглая помолчала. — Она еще ребенок, Эйнар. Для нее все это — как страшная книга, которую нельзя просто закрыть. Что, если они и правда ее не примут? Как ты это проконтролируешь?

Я оперся руками на стол и посмотрел на нее в упор.

— Никто не посмеет ее обидеть, ясно?

Аглая тихонько выдохнула, ничего не ответила и вышла.

Я остался один в тишине кабинета, уставившись на стопку писем, на которых корявым детским почерком было выведено: «Тоня Эирус Дакр». Имя, которое скоро узнает вся Северная Элерия.

Я провел пальцем по еще не высохшим чернилам. Тоня старалась. Каждая подпись была чуть лучше предыдущей. Она справится. Я сделаю все, чтобы она справилась.

И я сейчас не о письмах.

* * *

Ронан

Ни огонька в окнах, ни собачьего лая, ни звука, кроме ветра, гуляющего по пустым улицам. Только в крайней избе, той, что ближе к лесу, слабо мерцал свет, пробиваясь сквозь щели в ставнях. Свет мигнул и погас, но почти сразу загорелся снова. Кто-то явно не спал. Я направился туда, стараясь ступать тихо, чтобы никто меня не заметил.

Я постучал костяшками пальцев, и за дверью тотчас послышались шаркающие шаги. Голос, уставший и слегка испуганный, спросил:

— Кто там?

— Путник, — ответил я как можно мягче. — Заплутал. Не пустите переночевать?

Заскрежетал засов. Дверь приоткрылась, и на меня уставилась румяная женщина лет сорок. В свете масляной лампы, которую она держала в руке, я разглядел седые пряди в рыжих волосах и темные круги под глазами. На ее плечи был накинут теплый платок поверх шерстяного платья.

— Поздновато ходишь, — сказала она, окидывая меня подозрительным взглядом, но потом он сделался жалостливым. — Заходи уж. Нечего на морозе стоять.

Я шагнул через порог. В избе было тепло, пахло сушеными травами и хлебом. Женщина проводила меня в кухню, указала на лавку у печи и засуетилась, собирая на стол нехитрую снедь.

— Голодный, поди?

— Немного.

— Как звать-то? — спросила она, ставя передо мной миску с тушеной капустой и краюху хлеба. — Ты не подумай, угощаю не за деньги. Садись, ешь. У нас в деревне завсегда путников привечали, даже когда самим есть нечего было.

— Ронан, — представился я. — Не откажусь от угощения, но не бесплатно.

Я положил на стол серебряную монету. Не за еду — за информацию. Я надеялся увести беседу в нужное мне русло, а деньги помогут разговорить любого.

Женщина всплеснула руками, но брать деньги не спешила.

— Ох, мил человек, куда ж столько? Мы тут и за медяк пустим. Не бесчесть нас.

— Возьмите. — Я подвинул монету к ней. — Пригодится.

Она помялась, но убрала серебро в горшочек на полке. Села напротив меня, подперла щеку рукой. Вдруг подалась вперед, понизила голос до шепота.

— А не слыхал ли ты чего по дороге? Странного? Может, про чуму, что округу косит, или про тех, кто по деревням шастает, девчонку ищет? А девчонка-то — наша! Я уж сама было хотела к ним пойти, рассказать, где искать Тоньку, да не знаю я, где она. Пугают эти ищейки до смерти, того и гляди дом чей подожгут. Ушли, правда, быстро. Пришли, поспрашивали и ушли. Но вдруг вернутся? Ой не поздоровится нам, как узнают, что Тоня тут жила.

— Слышал, — ответил я осторожно. — И про чуму, и про ищущих. Но здесь, в Печорах, вроде тихо?

Женщина — она назвалась Марьей — горько усмехнулась.

— Тише некуда. И хуже некуда. — Оглянулась на темный угол, будто опасаясь подслушивающих, и заговорила быстрее, словно боялась, что не успеет высказаться: — Напасть на нас какая-то. Не чума, нет, до нас чума не дошла. А иная напасть. С ума люди сходят. Ровно бес вселился в кого, ровно проклятие на дом легло.

Я насторожился, но вида не подал.

— С чего вы взяли?

— С чего? — Марья всплеснула руками, в глазах блеснули слезы. — Степан Суворов, староста наш, совсем очумел. Ходит как тень, ни с кем не говорит, застынет посреди улицы и стоит, покуда не окликнешь. Есть забывает, пить забывает. Соседи его подкармливают, а то бы помер давно.

Я проглотил комок в горле. Она продолжала:

— А Нинка? Та по ночам кричит. Проснется среди ночи и давай голосить, будто ее режут. Дом-то ее вон, рядом, слышно все. А днем сидит, смотрит в одну точку и улыбается. Детей своих не узнает, деда — тоже. И ведь не пила никогда, не баловалась. Что с ними сталось — ума не приложу. Зинка, скотница, из избы выходить перестала. Сидит, шторы задернет и сидит. А Верка? Та и вовсе убежала. В лес ушла голышом среди бела дня. Искали, не нашли. Дед Лука все про колдунов каких-то древних толкует, будто они на нас насылают. Он же ж всю жизнь про них рассказывал, не верил ему никто, а сейчас не верить уж стыдно.

Это я. Я сделал это с ними. Наказал за жестокость, за ненависть к Аглае, за попытку убить ребенка. И теперь они расплачиваются. Стоило ли оно того? Я признаюсь Аглае, конечно, и если она меня прогонит, если навсегда расхочет меня видеть, я ее пойму. Я — чудовище. Но если бы я вернулся назад, в тот день, когда стер из памяти этих несчастных Аглаю и Тоню, то ничего бы не стал менять.

Марья вытерла передником мокрые щеки.

— Иные говорят — проклятие это. Матрена, мол, перед смертью наслала. Ведьма была, чего с нее взять. Другие — что наше же зло к нам вернулось. А я думаю… — Она замолчала, глядя куда-то в сторону. — Может, это за Марусю? Говорили, волки ее задрали. Марусю когда нашли, Степан запил, а потом и вовсе как подменили его. Думается мне, было между ними что-то любовное. Женат он был на Аглае, да гулял от нее. Может, к Марусе и гулял. А Нинка с бабами на Матренином пожаре будто с цепи сорвались. У них с тех пор и пошло. Ну точно проклятие.

— А вы, Марья? — спросил я. Мне повезло попасть к одинокой болтливой женщине, шанс упускать нельзя. — Как вы поживаете?

— Да что я? — Она махнула рукой. — Сын в городе жил, да город тот птицы огненные сожгли. Не вернулся. Муж помер давно. Одна я. А вы, Ронан, вы не задерживайтесь. Уходите с утра пораньше. Место у нас нехорошее стало.

— Уйду, — пообещал я.

— Откуда идете-то?

— Издалека.

— А куда? Забрались вы, конечно. Тут же ж вокруг и нет уже ничего. Разве что дорога есть в другие земли, в королевство другое. Туда идете?

— Угу, — ответил я и принялся за еду.

В общем-то, за короткое время я узнал многое. Точнее, подтвердилась моя догадка: обидчики Аглаи и Тони наказаны.

Марья оказалась полезной — все выдала мне, совершенно незнакомому человеку. Избавлялась от боли на сердце? Вероятно. Люди в страхе ищут защиты и помощи у кого угодно.

Она постелила мне на печи, сама ушла в другую комнату. Я лежал в темноте, слушая, как воет за окном ветер, и думал ни о чем и обо всем сразу. Закрыл глаза, и перед внутренним взором все стояли лица: оцепеневший Степан, потерявшая рассудок Нинка, Зинка, запершаяся в своем доме, и Верка, ушедшая в лес нагишом. Каждый из них когда-то желал зла дорогим мне людям. Потом я совершил зло, и получается, я ничем не лучше них.

Привести ли сюда Аглаю? Нужно спросить, хочет ли она снова побывать в Печорах. Или не говорить ей ничего? У нее теперь новая жизнь. На днях аудиенция у Тони, потом подготовка к балу и сам бал, работа, учеба… Незачем, наверное, ей знать, как теперь живет ее деревня.