ГЛАВА 12

Дина

Конечно, первым делом в ситуации, что я очутилась, именно так и хочется сделать – ударить по газам и, наконец, проверить, так ли резвы лошадки под капотом моей машинки, как об этом заявлено в технических характеристиках к ней. Но я одергиваю себя. Потому что это какое-то безумие. Кем бы ни был охотящийся за Федом человек – об меня он сломает зубы.

– Ну! – рычит Фед и, то ли от злости на то, что я медлю, то ли от страха, то ли от нетерпения, крылья его носа дрожат, как у зверя. Я вздергиваю бровь. Легонько жму на газ и демонстративно медленно выезжаю с парковки, проехав прямо под носом пузатого мужика на непропорционально тонких ножках, что наблюдает за происходящим с открытым ртом, но ничего больше не предпринимает.

– Он что, тебя знает? – недоверчиво интересуется Фед, когда огни фитнес-центра остаются далеко позади.

– Меня все знают, – констатирую я очевидное. И плевать, как он воспримет мои слова. Я ничуть не рисуюсь. А лишь отмечаю факт. На который он, кстати сказать, реагирует вполне адекватно. Кивает, сглотнув, и снова оборачивается, дабы убедиться, что за нами нет хвоста.

– Да расслабься. Кто бы это ни был, он не станет меня преследовать, – скупо улыбаюсь я. В ответ Фед резко дергает головой. Будто та у него вот-вот закипит, прижимается лбом к прохладному стеклу и в блаженстве зажмуривается. Мне кажется, что сейчас все слова лишние. Поэтому я молчу. Лишь гоню вперед, не зная ничего о конечной цели нашего с ним маршрута. Все равно спешить мне некуда, а заправленный под завязку бак позволяет не думать о том, что мы можем заглохнуть где-нибудь у черта на рогах. Город у нас не такой уж и большой. В салоне тепло, и так изумительно пахнет Федом, что… ладно, признаюсь, я готова бесконечно продолжать этот путь.

– И как оно? – тишину нарушает странный вопрос.

– Как оно – что? – уточняю я.

– Жить вот так.

– Как?

Не знаю, зачем переспрашиваю. В глубине души я понимаю, о чем он. Всем интересно, как живет титановая королева. Та, против воли которой никто в наших краях не посмеет пойти.

– Зная, что никакие проблемы тебе не страшны.

– О, это ошибка – думать, будто у меня нет проблем. Их полно, Фед. Просто они у меня другие.

– Наверное. Спасибо, что помогла.

– С чем?

– Ты издеваешься? – Фед сощуривается. Ему, видно, и впрямь в моих бесконечных уточнениях видится какая-то издевка. Поэтому я спешу объяснить:

– Я не знаю, с чем тебе помогла. Вот и интересуюсь…

– Не уверен, что хочу об этом говорить.

Его право, конечно. Хотя, если чуточку надавить на такое понятие, как совесть… Нет. Не хочу. С него и так на сегодня хватит.

– Тогда я могу лишь надеяться, что ты никого не убил. Не хотелось бы мне стать соучастницей, – свожу наш разговор к идиотской затертой до дыр шутке. Фед безрадостно хмыкает. Звук его короткого смешка оседает у меня внутри незнакомой полынной горечью.

– Разве ты не смогла бы отмазаться от обвинений?

– Да без проблем. Но зачем мне лишние хлопоты? Кстати, куда тебя отвезти?

Фед вздрагивает, будто очнувшись. И извергает из себя такую порцию отборного мата, что даже я, чье детство прошло среди не гнушающихся крепким словцом заводских работяг, впечатлившись, присвистываю.

– Твою мать. Извини. Я просто… – Фед зарывается изумительно красивыми пальцами в густые волосы на макушке. Точнее, он мог бы зарыться, если бы позволил тем отрасти, а так… Он безжалостно их состригает. Очевидно, сам, используя машинку. – Из-за всего этого дерьма забыл о детях. Ты не могла бы закинуть меня на Космонавтов, десять? Если тебя не затруднит. Это возле старого кинотеатра.

– Ага. Я знаю это место. – Перестраиваюсь в нужный ряд, разворачиваюсь и ныряю в проезд через дворы, пока Фед достает телефон и кому-то звонит.

– Черт… Саня, да возьми же ты гребаную трубку!

– Проблемы?

– Ерунда. Друг не отвечает. Я хотел напроситься к нему на ночевку… Вот гадство! Что же делать?

– Позвонить еще одному другу? – предлагаю я для галочки. Чтобы никто меня потом не упрекнул в том, что я воспользовалась ситуацией. – У тебя же еще есть друзья? – добавляю, смочив пересохшие в один момент губы.

– Да, но они в основном еще живут с родителями и… – Фед снова пробегает музыкальными пальцами по волосам и в отчаянии легонько ударяется головой о стойку.

– Прекрати. Это делу не поможет.

– Иногда мне кажется, что ему уже вообще ничего не поможет, – шелестит он, пряча лицо в ладонях. Фед говорит так тихо, что я не берусь утверждать, что мне это не послышалось. Его отчаяние заполняет собой весь салон и сворачивается у меня на плечах ощутимой тяжестью… Что же у него случилось? Жена умерла – понятно, горе. Но теперь-то тоже все не слава богу.

Думай, Дина.

– Я правильно понимаю, что ты по какой-то причине хочешь сорвать детей из дома посреди ночи?

– Звучит не очень. – косится он на меня. – Но у меня нет другого выхода.

– Ты что, должен кому-то денег?

Фед отводит от лица руки, ровно так, чтобы открыть глаза, и ловит мой взгляд:

– Нет. Все гораздо проще. Я бегаю от военкома.

Это до того неожиданное признание, что я изумленно моргаю. А дальше, не в силах ничего с собой поделать, откидываю голову и смеюсь. Господи, какая ерунда, оказывается, а я, дура, уже каких только сценариев не придумала.

Бегает от военкома… Надо же!

– Очень рад, что тебя повеселил. – Голос Федора сочится ядом. – Спасибо, что подвезла.

Мы приехали. Он кладет руку на дверную ручку, желая поскорей избавиться от моего общества. Я же, чтобы этого не допустить, всем телом подаюсь вперед и накрываю его ладонь своей дрожащей.

– Подожди. Ты меня не понял. Я не высмеиваю твои проблемы.

– Мне показалось иначе.

Федор ерзает. Ему явно не очень приятно, что наши тела так близко. Мне бы отодвинуться, но я не могу заставить себя это сделать… Я даю себе по меньшей мере еще пару секунд, чтобы насладиться теплом и силой молодого, напитанного тестостероном самца. И от этого промедления и такой неуместной слабости едва тлеющий внутри огонек разгорается неукротимым пожаром, что выжигает дотла возведенные вокруг сердца стены и остатки сомнений… И заглушает ревом пламени голос здравого смысла, уныло нудящий о том, что любые чувства к этому мальчику ни к чему хорошему не приведут.

– Ты мог бы переночевать у меня.

– Что? – его глаза удивленно расширяются.

– Ты же так и не дозвонился своему другу?

– Это как-то неловко. Я и без того чересчур злоупотребил твоей добротой.

– Да брось. Дом у меня большой. Мы даже не увидимся.

Фед испытывающе на меня смотрит. Вероятно поэтому я сразу улавливаю момент, когда он с треском ломается. Соглашаясь, пусть еще и не вслух. Я также очень хорошо понимаю, что дело тут не во мне. Не в моем гостеприимстве и уж, конечно, не в моей личности. Ясно и дураку, что с гораздо большей охотой Федор переночевал бы у друга, где им с мальчишками наверняка бы пришлось ходить друг у друга по головам. И что единственная причина, по которой он согласился на мое предложение (еще пока не вслух, да) – отчаяние. И, может быть, усталость, дикая, вселенская усталость, которую я в нем почему-то заметила лишь теперь.

– Я только соберусь. Мы на одну ночь, максимум на пару. Потом я что-нибудь придумаю. Я… всегда придумывал.

– Иди, Федь.

Моя рука все еще лежит на тыльной стороне его ладони. Ничего такого не вкладывая в этот жест, я машинально ее поглаживаю, наверное, желая утешить. А Федора словно током бьет. Он скидывает мою ладонь, открывает дверь и вываливается из машины, будто я только что на его глазах превратилась из обыкновенной женщины в огнедышащего дракона.

Звук, с которым закрывается дверь, напоминает щелчок курка. Я с непривычки вздрагиваю. Сжимаю пальцы на руле и низко опускаю голову. В этот момент часы напоминают о том, что подошло время приема лекарств. Обычно в такую пору я уже нахожусь дома, поэтому на короткий миг все остальные мои тревоги перекрывает паника. Впрочем, для того, чтобы взять себя в руки, мне достаточно вспомнить о своей предусмотрительности, которая заставила меня растыкать лекарства по всему дому, офису, и даже оставить таблетки в салонах машин, которыми я чаще всего пользуюсь… В Мерсе тоже есть все необходимое. Я открываю перчатницу, одну за другой методично выдавливаю пилюли из блистера. Пальцы все еще дрожат, и это не такая уж простая задача. Наконец, все готово. Запиваю таблетки водой. Вытираю бескровные губы. Паника – это всегда результат утраты контроля над собственной жизнью. А значит, что? Мне нужно просто понять, как действовать. Для этого не мешало бы, конечно, выяснить, что происходит. То, что Феда хотят загрести в армию, понятно. Логично, что он не окончил военную кафедру, вылетев из универа. Я только одного никак не могу взять в толк. Если он у детей – единственный родитель, как его могут призвать? Нет, тут что-то явно не сходится.

Пока я прокручиваю в голове все возможные варианты, дверь, ведущая в подъезд, открывается. Первым выходит Федор с закинутой на плечо спортивной сумкой, за ним плетутся мальчишки. Я выскакиваю им навстречу.

– Привет.

Пацаны смотрят на меня хмуро из-под надвинутых на брови шапок. А может, мне так кажется, и они просто сонные.

– Привет, – раздается в ответ.

– Ныряйте, – открываю заднюю дверь.

– У меня нет детских кресел.

– Я их так пристегну. Не волнуйся, я вожу аккуратно.

– В смысле можно нарваться на штраф.

Я пристегиваю одного мальчика, Федор у двери с другой стороны проделывает то же с другим. На секунду наши взгляды встречаются в освещенном лампочкой салоне машины.

– Постараемся не нарваться, – ровным тоном обещаю я.

– Если что, я оплачу.

Это замечание я предпочитаю не комментировать, опасаясь снова его задеть. Я уже поняла, что для Федора важно не остаться в долгу. И мне нравится это качество. Как и многое в нем…

– Завтра точно проспим, – вздыхает один из мальчиков, кажется, Данил, с заднего сиденья.

– Не угадал. Завтра вы сможете спать сколько угодно.

– Правда? – у мальчишек едва глаза на лоб не лезут.

– Угу.

– А почему?

– Я решил, что вам не помешает выходной.

– Йу-ху! Без шуток?! Мы не пойдем в эту дебильную школу? А ты уже предупредил мымру?

– Нет, я завтра ей позвоню. И пожалуйста, не нужно называть Аллу Сергеевну мымрой.

– Ты сам ее так называешь.

Не отрывая взгляда от дороги, я чувствую, как Фед на меня косится. Губы помимо воли растягиваются в улыбке. Пацаны у него отличные. Только, похоже, учеба им совершенно не в радость.

– Проблемы в школе? – интересуюсь я для поддержания беседы.

– С училкой. Она настоящая мымра, – докладывает Ник.

– Точно. Она ненавидит детей.

– Ник с Данилом готовились к поступлению в гимназию… – говорит Фед, глядя в окно.

– И что? Неужели не поступили?

– Кто? Мы? Не поступили?! А вот и нет, – звонкий голос Никиты окрашивается нотками негодования. – Конкурс мы прошли. Просто…

– Это из-за меня. Гимназия на другом конце города, а из-за работы я не успеваю их туда отвозить. Стоял выбор – либо гимназия, либо хоккей. Ледовый тоже построили у черта на куличиках.

Федора явно тяготит сложившаяся ситуация. Он вообще очень трепетно относится к своим детям. И меня это не может не восхищать. Не попадать в меня, как никто другой понимающую, что такое ответственность.

– Это Строители у черта на куличиках? – удивляюсь я. Ледовый строил еще мой отец, и, как любой фанат хоккея, к этому вопросу, в том числе и к выбору места расположения комплекса, он подошел со всей серьезностью.

– Хм. Нет, твоя правда. Скорее это мы живем там.

Этим замечанием Федор как будто нарочно подсвечивает разделяющую нас социальную бездну. Не желая ему в этом помогать, я возвращаюсь к прежней теме беседы:

– Так что там с гимназией?

– Да ничего, Не очень-то нам и хотелось там учиться, – бурчит Данил.

– Точно, – вздыхает Никита.

Но все в их тоне, в выражениях лиц говорит ровно об обратном. Федор кивает, видно, тоже очень хорошо это понимая. Дальше едем в тишине. Пацаны, как и всякие дети, отрубаются в секунду. Лицо же их отца с каждым пройденным километром все больше мрачнеет. Как будто темнеет даже, и дело тут не в освещении, которое, чем дальше от центра, тем становится скудней.

– Может быть, все же расскажешь, что у тебя случилось? Вдруг я смогу помочь?