ГЛАВА 24

Дина

– Пойду за малыми пригляну, – замечает Федор следующим утром, выбираясь из-за стола. Обычно он помогает мне навести порядок, загрузить в посудомойку грязные тарелки, или пропылесосить пол, который дети умудряются каждый раз загадить, но только не в этот раз. Сегодня Фед на меня даже не смотрит. Да и я сама по большей части пялюсь в окно. За которым сбежавшие пару минут назад дети носятся и галдят, галдят… ни на секунду не закрывая клубящиеся паром рты. Я собираю крошки со стола пальцами и все же в последний момент тихо, но твердо замечаю…

– Подожди. Нам нужно поговорить.

Фед замирает, так и не открыв раздвижную дверь.

– Лед не встал. А они ж наверняка сунутся к озеру…

– За ними присмотрит охрана, – указываю рукой на стоящий напротив стул. – Присядь.

Фед тяжело вздыхает, но все же подходит ближе. Надеюсь, линзы моих очков надежно скрывают мешки под глазами, и я выгляжу лучше, чем утром, потому что утром, ей богу, смотреть на меня было страшно.

– Ну? Что ты хотела?

– А сам ты мне ничего не хочешь сказать? – да, это не очень умно – отвечать вопросом на вопрос, тем более, когда сама настояла на разговоре, но я пока так и не придумала, как лучше его начать.

– Ты про минувшую ночь? – голос Федора звучит глуше обычного.

– Да.

– Ну, я закрыл свою часть сделки. – Фед пожимает широкими плечами. А я помню их рельеф, помню шелковистость кожи… и напряжение, такое сильное, что мышцы конвульсивно подрагивали, когда он меня… когда он… закрывал свою часть сделки, ага.

– Должно быть, ты хотел сказать «приступил к закрытию», – усмехаюсь я, все-таки поймав его взгляд. И в этот момент, клянусь, он трогательно краснеет. Кровь приливает к четко очерченным квадратным скулам, заросшим совсем по-мужски.

– Ты права, – соглашается он, играя желваками. – Что-нибудь еще?

Как же ему хочется поскорее от меня избавиться. А я ведь даже не перешла к главному.

– Да. В следующий раз я хочу, чтобы ты озаботился презервативом. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я забеременела.

Федор бледнеет. Нервно проводит по волосам. Недавно он постригся, оставив лишь короткий парумиллиметровый мягкий на ощупь ежик.

– Я… ч-черт. Мы должны были это обсудить заранее.

– Вот именно. Но ты не предоставил мне такой возможности.

Фед резко поднимает ресницы, и наши взгляды в очередной раз схлестываются над столом, прямо поверх стоящего в вазе букета в осенней тематике.

– Больше такого не повторится. Я… наверное, я просто думал, что у тебя все под контролем.

Скорее, он вообще ни о чем не думал. Фед был абсолютно невменяемый, когда ко мне пришел. Не знаю, почему я позволила случиться тому, что в итоге произошло. Зачем впустила его боль в себя. Зачем качала в своих руках, когда он яростно меня трахал, уткнувшись лицом в сквозную рану, образовавшуюся в груди, и щедро сдабривая ее солью.

– Нет. Мне не подходят иные способы контрацепции.

– Почему?

– Есть противопоказания.

– Ясно. А сейчас? То есть… какой есть шанс, что у случившегося будут последствия?

– Не скажу, что шансов нет в принципе, но они не такие большие.

Панику Феда выдает лишь нервное движение рук. Те как будто не найдут себе места. Шарят по столу, оттягивают рукава, разглаживают складки на брюках…

– Есть еще момент.

– Какой?

– Мы не обменивались справками…

– Я чистый, – он вскидывается, явно не готовый к такому повороту разговора. – Я до тебя вообще ни с кем не спал без резинки.

– Даже с Лизой?

На секунду кажется, что он не ответит. Пошлет меня куда подальше, рявкнет, что это не мое дело, но… Фед, к удивлению, кивает:

– Особенно с ней. А после у меня никого не было. И не было бы, если бы…

Не сделка со мной. И тут, конечно, с Федом можно было поспорить. Заметить, что в его возрасте зарекаться от чего бы то ни было глупо. По-стариковски напомнить, что впереди у него вся жизнь. И что он не умер вместе с Лизой, как бы этого ему не хотелось в свои самые худшие дни и самые темные ночи, но я молчу… Я молчу, ведь все, что происходило между нами за закрытыми дверями спальни, точнее, происходило с ним, еще свежо в моей памяти. О, я очень… очень хорошо помню, как его корежило и ломало, и как обломки этого падали на меня, разрывая плоть, кромсая нервы, сдавливая криком грудь, заполняя мою пустоту выплеснувшимся из него, как ядом.

– Понимаю. Тогда, наверное, анализы можно не сдавать. Я тоже… В общем, тебе не стоит волноваться.

– Что-нибудь еще, или я пойду?

– Да, Федь… В следующий раз я хочу кончить.

Плевать… Плевать, если это жестоко. Рвать надо резко. Чтобы раз – и все. А не по миллиметру, дуя. Лизу этим он не вернет.

Я держу его взгляд и не отпускаю. Он не заставит меня стыдиться своих желаний. А вот я могу помочь ему осознать свои. Да, может, это не лучшая основа для отношений. Но в нашем случае вообще непонятно, что лучше. Просто потому что, кажется, хуже не может быть.

В конечном счете, Фед отворачивается первым. На его щеках расползается уже знакомый мне душный румянец. Мой интерес вызывает другое… Его сбившееся после моего замечания дыхание.

– Ты возбудился? – тихо интересуюсь я.

– Только не думай, что это хоть что-нибудь значит.

В переводе это означает: ты можешь получить мое тело, но на большее не рассчитывай. Даже интересно, что может заставить человека с таким остервенелым упрямством цепляться за прошлое.

– У меня и в мыслях такого не было, – встаю со стула и сладко потягиваюсь. Знаю, что так короткое домашнее платье задерется, открывая вид на полумесяцы ягодиц. За спиной Фед резко отодвигает стул. Ножки с грохотом проходятся по деревянному полу. Хлопает дверь. Я подхожу к шкафчику, выдавливаю из блистеров, высыпаю из баночек всяких разных пилюль и, подумав, увеличиваю дозу противовирусных. Нет, я не сомневаюсь, что он здоров, но у нас разная микрофлора и… В общем, все это сложно.

Рука соскальзывает вниз, накрывает впалый живот. Мы с Рустамом никак специально беременность не планировали. Оба здоровые, мы считали, что всему свое время. Даст бог – хорошо. Нет – значит, просто еще не время. Я не зацикливалась на этом, не умилялась, разглядывая малышню на детской площадке, не высчитывала овуляций и, уж конечно, не подчиняла календарю свою сексуальную жизнь. Все случилось легко. И легко протекало… А потом в один момент все разрушилось. В первый раз я почувствовала что-то не то на гендер-пати, которую для нас с Рустамом устроили друзья. Организовали все, конечно, по высшему разряду. Думаю, если порыться в почте, я даже смогу найти фотографии, в деталях запечатлевшие этот день. Ведь помимо гостей, были и обязательный модный фотограф, и банкет, организованный у озера, и вертолет, который, низко-низко пролетая надо мной и Гариповым, распылил ярко-розовый газ. Было что-то особенно изощренно-садистское в том, что пол ребенка я узнала буквально за пару дней до того, как его потеряла. Впрочем, это уж потом до меня дошло. А тогда мне некогда было скорбеть. Я должна была сосредоточиться на сохранении собственной жизни.

В общем, это я к чему? Теперь так, как было, не будет. И свою беременность мне нужно непременно планировать. С врачами, консультациями и тщательным наблюдением у множества специалистов, буквально с первых дней… То, что случилось ночью, было безрассудно. И если так разобраться, моей вины в этом гораздо больше, чем Федора. Он ведь ни черта обо мне не знает. Я же творю всю эту дичь, в полной мере осознавая последствия.

Тяжелый вздох нарушает установившуюся в комнате тишину. Пальцы медленно проходятся туда-сюда, поглаживая. Хочу ли я ребенка? Нет. Если с ним что-то случится, я… Стоп. А если со мной случится? Чем я только думала? Дура! И ведь я действительно не питаю иллюзий, осознавая все в мельчайших отвратительно неприглядных подробностях… Но какого-то черта от мысли, что, возможно, прямо сейчас у меня под сердцем из одной единственной клеточки зарождается ребенок Феда, нутро наполняет сладкая тягучая нежность. С научной точки зрения этому даже есть объяснение. Я всего лишь самка, которая посредством феромонов учуяла самого молодого и сильного, больше всех подходящего ей генетически самца и отреагировала на него наиболее правильным с точки зрения природы и эволюции образом. Другое дело, что это ни черта… вот вообще ни черта не меняет. Все зря. В конце концов, мы не животные. Нам присущ здравый смысл. И, наверное, пришла пора включать голову.

Я поднимаюсь к себе, сгребаю документы, с которыми работала ночью, в портфель, торопливо одеваюсь и выхожу из дома. К этому времени, замерзнув, мальчики в компании Феда, напротив, возвращаются с улицы. Сталкиваемся в дверях.

– О, ты уходишь… – сводит тонкие бровки Данька. Видно, у Лизы были такие. Потому как у их биологического отца брови широкие и выступающие, отчего он имеет несколько угрожающий вид. Я видела его на фотографии, которую мне предоставил Борис.

– В офисе полно работы.

– Сегодня же суббота, – добавляет Фед. Просовывает покрасневшие от холода руки в карман и, уткнувшись в пол, добавляет: – если это из-за меня, то я…

Что он? Уйдет?

– Не выдумывай. У меня бизнес, а это труд двадцать четыре на семь. Со временем ты привыкнешь.

– Мы хотели посмотреть вместе Тачки, – напоминает Данил. Он совсем не такой общительный и пробивной, как Никита. Данька открывается неохотнее и присматривается намного более тщательно, осторожничая и соизмеряя каждый свой шаг навстречу. Но именно против его детского обаяния я безоружна совсем.

– И обязательно посмотрим. Только позже, угу? – касаюсь его холодной щеки горячими пальцами, – беги в дом, ты совсем замерз.

Я пропускаю его вперед, протискиваюсь мимо, кажется, не дышащего вовсе Феда и, чуть пройдясь по подъездной дорожке, ныряю в заботливо прогретый охраной салон машины.

В больнице меня уже ждут. Это перестраховка, необходимость которой я не могу игнорировать. Конечно, гинеколог, мягко сказать, не в восторге от моего рассказа. Но на то он и профессионал, чтобы этого не показать так уж явно. Заглядываю и к Вакуленко. Обычно разговорчивый, он помалкивает весь осмотр, ограничиваясь лишь необходимым набором вопросов.

– Все хорошо, Дина Владимировна.

– Можно просто Дина.

– Мы теперь с вами не посторонние люди, да? – Алексей Михайлович отбрасывает ручку и криво улыбается. И дураку понятно, что он не в восторге от моих отношений с Федом.

– Полагаю, это зависит от того, насколько вы не посторонние с вашим сыном.

Вакуленко-старший так знакомо стискивает челюсти, так знакомо хмурится и проводит ладонью ото лба к макушке, что у меня запинается сердце.

– Значит, это вы ему помогли восстановиться в университете? А я все гадал.

– Понимаю. Я тоже гадала, почему вы не сделали этого сами. И почему он вообще отчислился.

– Вам дословно? – хмыкает Вакуленко.

– Можно в общих чертах, – пожимаю плечами я.

– Федя сказал, что вынужден работать, дабы прокормить семью. Семью… ага, как же. Пацанов, которых эта его… непонятно от кого нагуляла. Вот как чувствовал я, что добром это не кончится! А теперь еще вы…

– Тоже не очень-то подходящая для него спутница?

– А он сам как считает?

Шах и мат. Вакуленко не дурак, сумел соединить концы с концами.

– Спросите у него. Ах да… Я забыла. Вы же не общаетесь. – Я тоже могу быть стервой. – Может, тогда хоть у меня спросите, как он? Нет? – сгребаю сумочку и шагаю от стола прочь.

– И… как же? – звучит за спиной приглушенный сомнением голос.

Я останавливаюсь. Не могу объяснить, почему мне кажется таким важным помирить Феда с отцом. Может быть, я надеюсь, что так, по капельке, и в его душу вернется мир?

– Он усыновил мальчиков. Вы знали?

– Нет.

– Они отличные ребята. Данил и Никита. А Фед самый лучший отец из всех, с кем мне доводилось сталкиваться. Поскольку это во многом и ваша заслуга тоже…

– Я ничего не сделал! – перебивает меня Вакуленко.

– Вы сделали больше, чем думаете, став для Феда ролевой моделью или, если хотите, примером. С кого бы еще восемнадцатилетний мальчик мог его взять?

Алексей Михайлович прячет лицо в широкой ладони хирурга, загрубевшей от септиков и постоянных моек. Его массивные плечи опускаются вниз, а сам он будто становится меньше.

– Я не знаю. Мне кажется, уже поздно…

Я только могу представить, как ему, наломавшему столько дров в глупой попытке навязать свою правду сыну, тяжело пойти на попятный.

– Уверена, что Федор тоже так думает.

– Тогда… – Вакуленко как будто теряется: – Что же вы мне предлагаете? Я не понимаю…

– Попробуйте принять мальчиков. Уверена, за это Федор многое вам простит.