ГЛАВА 32

Дина

Меня будят поцелуи. Они цепочкой тянутся вверх по моим ногам к кромке сбившейся во сне футболки. Горячий язык рисует влажную черту. Большие пальцы неспешно поглаживают выступающие кости на бедрах. Сквозь сон я тихонько вздыхаю и развожу ноги, открываясь, как будто это и впрямь возможно, что он примется ласкать меня… там. Край футболки задирается выше. Руки смещаются на юго-восток, Фед касается петельки клитора пальцем, несколько раз обводит по кругу и следом все же пускает в ход самый кончик языка. Настороженно пробуя.

– А-ха-х, – вздыхаю я, подкидывая бедра, приподнимаясь на локтях. – Федь… Что ты делаешь?

– Ты не кончила. Я это исправляю.

Ну, допустим, в самом начале наших отношений я тоже не кончала. Но тогда его это не волновало. Что-то изменилось с тех пор? Заглядываю Феду в глаза, комкаю в руках простынь… Мне так хорошо, но я не уверена, что ему сейчас нужно... это. Слишком много в нем боли. С чего? Кто бы мне сказал!

– Федька… – задыхаюсь, когда он задевает особенно чувствительное местечко.

– Прости меня за испорченный вечер.

– Ла-а-адно.

– И спасибо большое за то, что не прогнала, когда…

– А-ха-хах…

Господи, он перестанет болтать? Нельзя же так! Я через силу размыкаю судорожно сжавшиеся на простыне пальцы и обхватываю его голову. Язык Феда становится настойчивее, нахальней, забирая максимум моего внимания. И поэтому я пропускаю, банально пропускаю момент, когда он задирает футболку полностью.

– Твою мать. Что это?

Я выныриваю из вязкого марева удовольствия. Сразу как из бани в прорубь.

– Извини. Я немного забылась. – Голос задушен желанием. Я пытаюсь одернуть одежду, но Фед не дает.

– Что это? Похоже на…

– Послеоперационный шов. Чем, собственно, это и является. Если тебе так отвратительны мои шрамы…

– Да при чем здесь это?! Я… – Фед растерянно проводит по голове рукой, – не могу понять, как не заметил этого раньше. А что за операция?

Как на грех, у меня срабатывает сигнал на телефоне. Время приема лекарств.

– Извини, мне нужно отойти.

– Черта с два, – он прижимает мое плечо к матрасу ладонью. – Сначала расскажи, что это…

– Ты же врач, Фед. Неужели не понял?

Он сглатывает. Вскакивает. Начинает метаться по комнате. Сопоставляя в своей голове, как кусочки головоломки, факты.

– Пересадка? Я… господи, ты поэтому ничего не ешь толком? И эти лекарства…

– Да-да, и они.

Фед кивает и вдруг резко останавливается:

– Когда это случилось?

– В том году, – пожимаю плечами. Пожар внизу живота удалось притушить, но опаленная плоть до сих пор ноет.

– Какой же я дурак. – Федор оседает на кровать. Обхватывает голову ладонями. – Тебя поэтому повезли к отцу, после аварии? И анализы… после нашего первого раза… Господи, ты поэтому их сдавала?

Что на это сказать? Он все знает и без меня. Я лишь как-то устало пожимаю плечами.

– То есть операцию тебе делал батя? – продолжает свой допрос Фед. – А зачем вы делали вид, что незнакомы друг с другом?

– Затем, что ты бы сразу задался вопросом, при каких обстоятельствах мы познакомились. А я не хотела, чтобы ты знал.

– Почему?! Что за бред вообще? Я должен был…

– Зачем?

– Зачем? – он впадает в ярость, хватает меня за руку и дергает на себя. – Затем, что я уже терял любимую женщину. Я терял. Ты… что вообще… Как?

Хотя… может быть… я ошиблась. И это совсем не страх. А ужас… Дикий, лишающий кислорода и связной речи ужас. Вон, как он хватает ртом воздух.

– Федь…

– Как ты могла? Тебе что, вообще на всех наплевать? А если бы… Если бы тебе плохо стало? Я же… ничего не знал. Я… тебя в снегу валял. И босоножки эти…

– А с ними что не так? – в носу щиплет, и мой сорвавшийся с губ смешок выходит как будто влажным от собравшихся в глотке слез.

– Я бы не дал тебе их обуть. Ты чем вообще думала? А если ты заболеешь, а если…

– Т-ш-ш. Вот поэтому я ничего тебе и не говорила. Ситуация выеденного яйца не стоит, но ты бы непременно раздул из этого проблему.

– Я бы раздул проблему? Ты… ты, вообще, в своем уме?! Ты же можешь в любой момент умереть! – он орет так, что вены на висках вздуваются.

– И что? Мне не жить сейчас, Федь? Ты это мне предлагаешь? – вздыхаю устало.

– Нет, – вскидывается он.

– Тогда что?

– Я не знаю… Не знаю, как жить. Но ты не должна была впутывать в это еще и нас.

– Потому что ты уже однажды терял любимую женщину? – спрашиваю, не поднимая головы.

– Вот именно.

– Но ведь ты меня не любишь, Федь. Или… – я не могу договорить, иногда надежда смертельна. Я не хочу отравляться ей, неуверенная в итоге. И правильно делаю. Потому что Федор молчит. Я медленно цежу воздух сквозь стиснутые зубы. Помогает мало. Я бы сказала, вообще нет. Пустота внутри ворочается, бьется, натыкаясь на тот самый проклятый шов. Может, если его вспороть, внутри меня вообще ничего не останется? – Ладно, знаешь, я, и правда, пойду. Мне действительно пора принять лекарства.

Сползаю в кухню. Глотаю таблетки, вместе с немалой порцией горечи, наполняющей рот. Думать об этом всем дальше чревато для психики. Вопрос ­– как не думать? Может, и хорошо, что он все узнал. Я, конечно, мечтала о взаимности, но судя по всему, не очень-то в нее верила. Правда позволит Федору удержаться от опрометчивых действий и чувств… Например, влюбленности в ту, кто и впрямь находится в повышенной зоне риска. Да, так, наверное, правильнее.

За спиной раздаются шаги. Я с грохотом отставляю стакан.

– Что ты делаешь?

– Изучаю, какие препараты ты принимаешь.

У Феда руки хирурга. Им не пристало дрожать. И то, что они все же слегка вибрируют, наверное, мне просто чудится.

– Зачем?

Фед не объясняет. Он находит мои назначения, делает фото страницы и, сцепив зубы, вбивает что-то в свой телефон…

– Какой у тебя график приема?

– Шесть утра, два дня и одиннадцать вечера. А зачем ты…

– Ставлю напоминание.

– Зачем? У меня все под контролем.

– А теперь еще и у меня.

Я прикусываю щеку. Как же мне чертовски знакомо это желание… контролировать все. Как же важно нам всем порой чувствовать, что хоть что-то у нас под контролем. Но ведь это означает …

– Выходит, ты решил, что твоему сердцу ничего не грозит? – не скупясь, сдабриваю свой голос наигранным весельем. Пусть думает, что мне до него тоже нет никакого дела. Так… проще.

Федор как-то так странно дергается. Морщит лоб, но прежде чем успевает ответить, отвлекается на телефон.

– Кхе-кхе, да, мам? У вас что-то случилось? Ах, заехать… К нам? Вы серьезно? А… Мальчиков привезти? Да я и сам вот как раз собираюсь. Что? Да нет, конечно. Почему сразу – не хотим? Приезжайте. И отец? Кхм… Ладно. Мне как раз нужно кое-что с ним обсудить.

– Если тебя интересуют подробности моей болезни, проще спросить у меня напрямую.

– Удивительная покладистость, учитывая то, что ты скрывала от меня правду почти два месяца.

– Ты не давал мне повода думать, что для тебя это важно.

Фед резко поднимает взгляд. Проходится по моему лицу и будто бы весь сжимается.

– Эй… ну ты чего?

– Я знаю, что ты хочешь услышать. Но я не могу… Я не разобрался…

– Что чувствуешь? Это ничего. Прошло немного времени. Неудивительно, что ты сбит с толку. – Я останавливаюсь рядом с ним и утыкаюсь носом ему в подмышку.

– Ты не понимаешь.

– Чего?

– Всего! Ужаса моего положения, – он смеется мне в волосы, но его смех совсем не веселый, а в ответе так мало смысла, и в то же время так много… что у меня перехватывает дыхание. Поддавшись острому приступу трусости, я даже не уточняю, что Фед имеет в виду. И лишь тесней к нему прижимаюсь. – Как это случилось?

– Очень внезапно. Я почувствовала себя плохо. Поначалу списала все на токсикоз…

Он от души матерится.

– Ты в тот момент была еще и беременна? – Фед обхватывает меня за плечи и, отстранив, заглядывает в глаза. И столько в его взгляде участия, столько… не жалости, нет, чего-то другого, что напрочь лишает меня возможности отмахнуться или отделаться полуправдой. Пожалуй, я ни с кем после того, что со мной случилось, не откровенничала вот так. Разве что в своих разговорах с покойным папой, когда душевная боль становилась совсем уж невыносимой.

– Ужасно, правда?

– Да не то слово. – Изменения в настроении Федора я улавливаю, как летучая мышь – ультразвук. Куда нас качнет в этот раз? В какую крайность?

– Эй, ты чего?

Вместо того чтобы ответить, Фед отстраняется и отходит к окну. Его руки сжимаются и разжимаются, будто он едва сдерживается, чтобы не дать кому-нибудь в морду, а на квадратных скулах вздуваются желваки.

– Что ж за уроды тебя окружают? Как ты вообще жила? – рявкает, очевидно, решив, что в достаточной мере взял себя в руки.

– Господи… Так ты из-за этого взбесился? – искренне удивляюсь я, прислушиваясь к какому-то совершенно незнакомому ощущению, заворочавшемуся внутри.

– А что тебя удивляет? Я даже не знаю, с кем тебе повезло меньше…

– И кто же в твоем топе? – нежность подпирает горло, колет во рту. Мне не хочется больше это обсуждать, лишь обнять его…

– Твоя мать и тот мудак, который чуть не стал твоим муженьком. Вот так компания! Цирк уродов!

– Ну, не каждый готов рискнуть своим здоровьем и будущим, – завожу привычную песню. Ну, а что? Я пытаюсь принять ситуацию такой, как она есть.

– Я в своей жизни не слышал большего бреда! Твоя мать – гребаная кукушка. А твой хахаль…

– Мудак, – смеюсь я сквозь слезы. – Ты уже говорил.

– Хуже! И если ты станешь его защищать, как какая-то блаженная дура…

– Я не стану.

– Вот и хорошо! Я бы… – Фед отстраняется, ведет растерянно рукой по голове, – никогда в жизни так не поступил с любимой женщиной. Если бы что-то случилось с Лизой, я бы был с ней до конца.

– Я знаю, – знаю и, может быть, именно поэтому так его люблю. – Но он – не ты.

А я – не Лиза… И, кстати, учитывая ситуацию, может быть, даже лучше, что у нас так… без любви. У него. А впрочем, кого я обманываю?

– Дина…

– Да?

– Я, кажется, опять не так выразился. В смысле… если что-то с тобой случится, я буду рядом. Ты можешь на меня положиться. Понимаешь?

Понимаю. Да… Но понимает ли он, что я не захочу жертвы? Если бы он любил меня – другое дело. Но так, исключительно из чувства долга… Нет, спасибо.

– Спасибо.

– Мне очень хорошо с тобой. Ты не представляешь, как много стала для меня значить. Вчерашняя ночь… Если бы не ты, я не знаю, как бы это все переживал.

– Что именно?

– Да так… Воспоминания. Накатило. Не бери в голову…

– Ладно.

– Я понимаю, что со мной, наверное, сложно. И иногда кажется, будто я недостаточно ценю, что у нас есть… Так вот, это не так. Просто мне нужно со всем разобраться, понимаешь?

– Понимаю. И Фед…

– Да?

– Я тоже всегда рядом. Если ты хочешь поговорить или…

– Я знаю. – Мне кажется, его голубые глаза влажнеют. Но, конечно, он берет себя в руки, не проронив ни слезы. Я подхожу ближе и снова прячусь в его руках. Может, он все еще любит Лизу, но то, что его тянет ко мне – бесспорно. Господи, дай мне сил.

– Ты не сказала, когда?

– Когда, что? – удивляюсь.

– Когда тебе сделали операцию?

– Десятого октября. – Я трусь носом о его скулу. – А какая разница? – Руки Феда у меня на спине сжимаются. Я словно в тисках. – Эй, Федь… Ты делаешь мне больно.

– Прости! – отшатывается, ловит мой взгляд и дрожащей рукой проходится по моей щеке. – Я не хотел.

Я киваю и отвлекаюсь на телефон.

– Охрана. Наверное, родители с детьми приехали. Да? – переключаюсь на разговор с охранником, которого забыла предупредить о визите гостей. Впрочем, Фед не дает мне сосредоточиться. Он обнимает меня со спины и целует в шею, в макушку, проходится руками по телу…

– Эй, мы не можем сейчас… Там твои родители.

– Да. Мы не можем, – кивает он и смотрит, смотрит, как будто в первый раз видит. И заправляет за ухо пряди. Отросшие в прошедшие несколько месяцев даже больше, чем за весь последний год.