Глава 23

Утро добрым не бывает. Особенно в каменном веке. Особенно когда боль просыпается первой и будит тебя.

Я перевернулся на другой бок и застонал, мысленно поминая вчерашнего кота и всех его предков до седьмого колена.

— Что? Где? — тут же, как суслик, подорвался Вел.

— Спи, Рыжий, — процедил я сквозь зубы. — Спина просто болит.

— А… понятно. Ну тогда ладно, — облегчённо выдохнул он и рухнул обратно, досыпать.

А мне всё, уже не спалось.

Рану дёргало и тянуло, мышцы ныли после вчерашней беготни. Не тело, а один сплошной болевой комок. Я сел, потёр лицо ладонями и поморщился. Любое движение отзывалось новой порцией боли.

Ладно, Егор, соберись. Обезбол нам здесь только снился.

Я вспомнил свой сон.

Он был о моей прошлой жизни.

Во сне я снова оказался дома. Не в пещере, не среди камней и костров, а в нашей старой квартире, где мы жили ещё до переезда в Глухово. Я стоял посреди кухни и никак не мог понять, почему всё вокруг кажется одновременно таким знакомым и таким далёким. В памяти всплывали какие-то смазанные обрывки детства. Мне было лет семь, когда в последний раз видел эту военную часть.

Солнечный свет пробивался сквозь занавески, на столе стояла большая кружка чая, а из кухни тянуло запахом свежего борща. Я даже не сразу заметил отца, сидевшего за столом. А с улицы доносился знакомый ор командира и тяжёлый топот солдатских сапог, нарезающих круги по плацу.

Отец выглядел совсем так, как я его запомнил. Только сейчас я почему-то особенно остро замечал всякие мелочи: знакомую футболку, коротко стриженные волосы, старые часы на запястье и ту самую кружку, которую он таскал за собой по всем командировкам. С которой его и похоронили.

Живой.

Я несколько секунд просто смотрел на него, не в силах выдавить ни слова.

Отец поднял глаза от кружки и усмехнулся.

— Ну что, боец? Опять куда-то вляпался?

— Пап…

— А кто ещё? — он пожал плечами. — Давай, рассказывай. Что на этот раз натворил?

Я хотел ответить, но вместо слов только сглотнул. В голове вертелось слишком много вопросов. Как он здесь оказался? Почему он жив? Почему я снова дома?

Но ни один из них не казался важным.

— Я скучал, пап.

Улыбка на его лице исчезла. Он несколько секунд смотрел на меня, потом отвёл взгляд и тихо хмыкнул.

— Знаю.

Я сел напротив него. Хотелось запомнить всё до мелочей: лицо, голос, руки, даже то, как он держал кружку обеими ладонями, совершенно не обращая внимания на то, что она обжигала пальцы.

— Помнишь, что я тебе всегда говорил? — спросил он.

— Много чего.

— Не ной.

— Помню, — усмехнулся я.

— Не жалуйся.

— Это тоже, — хмыкнул, не сводя с отца взгляда.

Отец довольно кивнул.

— Если можешь помочь — помоги. Если можешь защитить — защищай. Увидел того, кому хуже тебя, не проходи мимо.

Я молча кивнул.

— И самое главное?

— Думать головой. — произнёс я то, что он вдалбливал в меня с малых ногтей.

Отец никогда не запрещал тянуться к горячему чайнику, лезть к розетке или карабкаться на дерево. Но всегда оставался рядом: контролировал, страховал и на собственном примере показывал, чем может закончиться неосторожность. Ожоги, порезы, набитые шишки — ничего серьёзного, зато каждый такой случай становился хорошим уроком. Выводы делались быстро: что делать нельзя и, главное, как делать правильно.

В пять лет я самостоятельно поменял дома первую розетку. Как положено, предварительно обесточив весь дом. Ох и орали потом соседи! Но это уже мелочи. Отец меня похвалил, а заодно объяснил, как можно было обойтись и «меньшей кровью».

— Вот. Уже лучше, — усмехнулся он и сделал глоток чая. — Помнишь, как я объяснял тебе, что проще заранее предусмотреть проблему и решить её, чем потом расхлёбывать последствия?

— Помню.

— И ломиться напролом, очертя голову, тоже не лучшая идея. Разум тебе дан — так пользуйся им.

— Я не всегда лез напролом.

— Конечно. Иногда ты сначала лез, а уже потом думал.

Я невольно рассмеялся.

Вот же зараза. Всё тот же.

Отец ткнул пальцем в стол.

— Сначала подумал. Потом сделал. Увидел слабое место — исправил. Увидел опасность — устранил. Понял?

— Понял.

— Нет. Пока только услышал. Поймёшь, когда сам начнёшь так жить.

Он снова взялся за кружку, а я смотрел на него и вдруг понял, насколько сильно мне его не хватало.

Не советов, не нравоучений, просто его самого.

— Пап…

— М?

— Я старался.

Отец посмотрел мне прямо в глаза.

— Знаю.

От этих слов в груди почему-то стало тесно.

Я отвёл взгляд и провёл ладонью по столу.

— Я после армии в МЧС пошёл.

— Знаю.

Я поднял голову.

— Откуда? Ты же… — хотел сказать, что к тому времени он уже погиб, но не смог. Слова застряли в горле.

Отец усмехнулся.

— А какая разница?

— Ну, ты же…

Отец вдруг нахмурился.

— Что с тобой? — в его серых глазах читалась тревога.

— В смысле?

— Ты ранен?

Я машинально потянулся рукой назад и тут же поморщился. Между лопатками появилось неприятное жжение, будто кожу слегка обожгли.

— Ерунда.

— Не ерунда. — Отец посмотрел на меня уже совсем строго.

Жжение усилилось и превратилось в острую боль.

Я стиснул зубы.

— Больно?

— Терпимо.

— Не геройствуй.

Я удивлённо посмотрел на него. Отец редко говорил таким тоном. Без насмешки, без привычного ворчания. Сейчас в его голосе слышалось настоящее беспокойство.

— Боль — это не слабость, Егор. Это тело говорит тебе, что что-то не так. Услышал — исправил. Не услышал — потом пожалеешь.

Боль резко усилилась, но я сильнее стиснул зубы.

— Пап…

Мне так много хотелось ему сказать, но каким-то необъяснимым чутьём понимал: наше время заканчивается.

— Егор… Рад был повидаться. Но, тебе пора.

Голос отца вдруг стал тише и начал отдаляться, словно он находился уже не в нескольких шагах от меня, а где-то очень далеко.

— Что? Не хочу!

Я попытался встать, но кухня поплыла перед глазами.

— Думай, сын, — он постучал указательным пальцем по виску и грустно улыбнулся. В его глазах блеснули слёзы.

— Пап…

Протянул к нему руку, но пальцы ухватили лишь пустоту.

А потом боль шарахнула так, что я проснулся.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

К физической боли добавилась и душевная. Горло сжало, в груди неприятно заныло.

Захотелось напиться. Хотя бы холодной воды из источника. Заодно умыться и хоть немного прийти в себя.

Я поднялся и уверенным шагом направился к источнику.

— Ну, здравствуй, новый день, — выдохнул, умывшись.

На душе всё ещё было тяжело, но отступать не собирался.

— Ничего, боец. Ты справишься, — тихо сказал сам себе и оскалился, крепко стиснув зубы. Так было проще. Привычнее.

За спиной зашуршало. Я обернулся. Нэра уже встала. Она тихонько толкнула Айлу в плечо, а сама присела у тлеющего очага и подула на угли. Вспыхнул маленький огонёк.

Нэра продолжила хлопотать у костра, а Айла, сонно растирая лицо, поднялась и поплелась в мою сторону. Видимо, тоже решила умыться.

— Ой! — вздрогнула девчонка, заметив меня в полумраке.

Нэра тут же вскинула голову и тревожно посмотрела в нашу сторону. Свет от очага не позволял ей толком разглядеть, что происходит в темноте, поэтому рука медленно потянулась к лежавшему рядом камню для кипячения воды. Видимо, на всякий случай.

— Это я, Нэра, — поспешно сказал я, подняв руки и выходя на свет, пока она не запустила в меня булыжником.

Нэра облегчённо выдохнула и, словно ничего не произошло, вернулась к своим делам, окончательно потеряв ко мне интерес.

— Ме-е-е…

— Кра-а!

— Ну, началось в деревне утро, — усмехнулся я и подмигнул всё ещё бледной Айле.

— Той аш, — буркнула она мне вслед.

Насколько я помнил, это означало что-то вроде «похож на духа» или «как дух».

Я мысленно хмыкнул.

Ну пусть думает, что хочет.

— Вставай, лежебока, — я подошёл к Велу и легонько пнул его под зад.

— Отвали, — сонно огрызнулся Рыжий, отмахиваясь от меня рукой.

— Ну ладно, — усмехнулся я. — Тогда Айлу попрошу спину мне полечить. Заодно расскажу ей, как целебную мазь делать и злых духов изгонять. А ты спи, спи, принцесса.

Рыжий подскочил так резко, словно его дёрнули за верёвку. Широко зевнул, протёр глаза и хмуро уставился на меня.

— Иди рожу мой и руки как следует, а я пока воду на огонь поставлю. Рану вскрывать будешь и чистить. Чувствую, туда злые духи попали и грызут меня изнутри. Изгонять их будешь. Понял?

— Понял, — ошарашенно кивнул он, уставившись на меня. Тут же подорвался и чуть ли не бегом рванул к источнику.

— Думаешь, он справится? — совершенно неожиданно раздался над моим ухом голос Барка.

Я резко обернулся. Шаман стоял буквально в трёх шагах и хмуро разглядывал мою спину.

— Не вертись, — пробурчал он. — Повернись обратно, дай гляну.

Как он умудрился так тихо подойти? Ни звука не услышал.

Вот же… Учиться мне у него ещё и учиться. Причём не только лекарскому и шаманскому делу, но и тихому шагу в том числе.

— Справится, — прошипел я, ощутив на коже грубое нажатие. Барк снова подкрался почти бесшумно и ткнул пальцами — немытыми, между прочим! — в подсохшую корку. Видимо, проверял рану так же, как я в своё время осматривал его руку.

Больно, блин…

Но я стерпел и продолжил сквозь зубы:

— Но если ты проследишь за его работой и где нужно подскажешь, будет хорошо. И руки надо мыть, прежде чем в рану пальцами лезть.

— Да, — закончил осмотр Барк, не обратив на мои слова ни малейшего внимания. — Кожа вокруг корки красная. Злые духи наружу полезли. Плохо. Сын ночи мстит тебе. Хочет с собой за кромку забрать.

— Не заберёт, не переживай. Ещё не родился такой дух, который сможет утянуть меня за кромку, — зло усмехнулся я и направился к очагу. Огонь уже полыхал вовсю, с аппетитом пожирая сухие дрова.

— Нэра, огонь тца? — Айла указала на мою новую печь.

Нэра с недоверием и некоторой опаской покосилась на непривычное для неё сооружение, а потом ткнула пальцем в мою сторону, без слов показывая: «Он делал. У него и спрашивай».

Девочка перевела на меня вопросительный взгляд.

— Да, Айла, — кивнул я. — Разжигай огонь.

Мяса ещё много, да и те горшки, что вчера слепили, до ума довести надо. Чем раньше начнём, тем быстрее закончим. Первую партию кошатины, сваренной на тушёнку, народ заценил на ура. Я ещё травок разных добавил — для запаха и вкуса. Мясо получилось мягким, нежным, совсем не то что та горелая подошва, зажаренная на открытом огне которую Нэра готовила.

Да и жир вытопить надо. У котяры его тоже оказалось немало. Вот только использовать в пищу или нет — пока не решил. Во всяком случае, для технических нужд он точно сгодится. Козлиный жир, скорее всего, тоже пойдёт на всякие мази — уж больно люто он вонял.

Она кивнула в ответ и отправилась за дровами. У выхода из пещеры их лежала целая гора — ещё вчера натаскали.

А я набрал в глиняный казанок воды и подвесил его над огнём. Несколько секунд смотрел на пламя, не отрывая взгляда. Перед глазами снова возник образ отца — такой же живой, каким был во сне.

Душу сжало, но не болью. Скорее мягкой, щемящей тоской.

Да, от неё никуда не деться. Близкие люди навсегда остаются внутри нас, несмотря ни на что. И порой вот так, во сне или в мыслях, возвращаются, напоминают о себе, словно всё ещё рядом. Иногда даже подсказывают, предупреждают об опасности или просто молча поддерживают.

Я медленно и протяжно выдохнул. По спине пробежали мурашки. Тряхнул головой, отгоняя наваждение, и снова принялся за дела — простые, бытовые, но от которых зависело наше выживание.

Вскоре проснулись и остальные и жизнь в пещере забурлила полным ходом.

После неприятной обработки собственных царапин мы с пацанами отправились к ручью. Там я показал им, как пользоваться атлатлем и пращой. Немного потренировались, а затем пошли проверять ловушки.

Лес в этот раз порадовал нас двумя зайцами и странной птицей размером с хорошую курицу. Голубоватое пятнистое оперение, маленькие крылья, зато мощные лапы — бегать, похоже, она умела куда лучше, чем летать.

— Не летунья, — заключил я, осматривая птичью тушку.

Нашли мы её ещё живой, но решили использовать возможность и заодно потренировать меткость на метательных приспособлениях.

Жестоко, скажете? Ну а куда деваться. Хищники ведь тоже учат детёнышей охотиться. Та же тигрица может принести тигрятам живую, слегка потрёпанную добычу, чтобы малыши учились её ловить и постепенно осваивали охотничьи навыки.

У нас, правда, всё было несколько прозаичнее. Никаких тигрят — только я, пять пацанов и несчастная птица, которой не повезло оказаться подходящим учебным пособием.

Тин и Эйо тоже отправились с нами. Мелкота ходила следом с серьёзными лицами, внимательно наблюдала за каждым действием старших и старалась повторять всё в точности. Языковой барьер, конечно, мешал, но не слишком сильно. Трое Айлиных пацанов схватывали новые слова на лету и тут же начинали использовать их в речи, перемешивая русский со своим языком. Получалось довольно забавно.

Вот, например, Лиор что-то тараторит на своём, объясняя младшим, как правильно ходить по лесу, а потом совершенно неожиданно выдаёт:

— Так нога ставить надо, балбес два оба!

Я едва сдержал смех.

Айла, которая трудилась над шкурами у реки, только поглядывала на нашу шайку, снующую туда-сюда: то с дровами, то с глиной, то с добычей, то с охапками тонких ветвей. Иногда улыбалась, порой вздыхала, хмурилась и качала головой.

О чём она думала, я даже догадываться не хотел. Наверное, ничего особо лицеприятного в её рыжей девичьей голове в те моменты не водилось.

Зато было заметно, как она с завистью посматривает на наши тренировки и всё запоминает.

Позже и девчонок обязательно поучу.

Им умение бить с расстояния нужно в первую очередь. Чем дальше они будут от опасности, тем лучше.

Таш тоже время от времени подглядывала за нами. Если Тин это замечал, она показывала ему язык и тут же отворачивалась, делая вид, будто наша возня её совершенно не интересует, а Тин начинал корчить ей рожи и нарочито гордо демонстрировал то своё копьё, то зайца, задрав нос так, будто сам лично добыл мамонта.

Скорее всего, корень их конфликта был в том, что Тин сумел сам сделать себе копьё и теперь в нашей первобытной иерархии поднялся на ступень выше сестры, которая прежде всегда считала себя старшей.

Теперь старшим стал Тин. У него появились свои, уже совсем взрослые дела. Он учился премудростям охоты, дежурил на смотровой, когда наступала его очередь, и даже ходил со старшими в лес — дальше тех мест, куда раньше Нэра водила их с Таш за ягодами, кореньями и дровами.

Почему до сих пор Таш не сделала себе копьё — не знаю. С её характером она первой должна была добиться этой цели. Может, не получалось, а может, просто не хватало времени: с самого утра и до вечера девочка была занята чем-то другим.

Я заметил, что она подолгу помогала Айле со шкурами. Та малявку не прогоняла, наоборот, позволяла то поскрести шкуру, то помять её в воде, попутно что-то объясняя жестами и словами. Таш слушала и смотрела очень внимательно, кивала с серьёзным выражением лица, старательно перенимая полезную для племени науку.

Нэра почти весь день возилась в пещере, лишь изредка выбираясь наружу. От близнецов она далеко не отходила, и это было понятно: младенцы требовали постоянного материнского внимания и заботы. Тащить их с собой в лес было опасно, да и незачем, если в этом не было необходимости.

Работы внутри жилища и без того хватало. Нэра плела, лепила, наводила порядок, следила за огнём и мясом, которое варилось в горшках. Время от времени звала меня и спрашивала, готово ли, что делать дальше или всё ли она делает правильно.

Барк плёл косы, используя для этого всё, что попадалось под руку: тонко нарезанные полоски кожи, верёвки, сухую траву и жилы. Из каждого материала получалось что-то своё, но принцип оставался один — сплести несколько тонких прядей в одну, чтобы сделать её толще, крепче и прочнее. Способ ему настолько понравился, что он даже в собственной бороде заплёл две небольшие косички, украсив их мелкими косточками.

Ближе к вечеру, когда светило уже начало клониться к закату, наступила и моя очередь дежурить на смотровой площадке.

Вел ещё раз осмотрел мою спину, обработал рану отваром ивовой коры и густо намазал мазью. Которой, к слову, оставалось всё меньше, а как приготовить такую же, я пока понятия не имел. После всех процедур оставил жилетку в пещере — лишний раз натирать рану не хотелось, и в одной набедренной повязке полез наверх.

Устроившись на привычном месте, принялся внимательно осматривать окрестности.

Работа ответственная, но грех было жаловаться. Передо мной раскинулся первобытный лес — бескрайнее зелёное море крон, среди которого тут и там выступали серые скальные глыбы. Вдалеке, на юго-западе, за лесом синела полоска настоящего моря до которого я так мечтал добраться. Солнце медленно клонилось к горизонту, и длинные тени от деревьев постепенно вытягивались по земле.

Красота.

В такой момент даже забываешь, что сидишь здесь не ради любования пейзажами, а чтобы вовремя заметить того, кто решит подкрасться к нашему жилищу.

Я медленно переводил взгляд с одного участка на другой, время от времени возвращаясь к дальним скалам. Всё выглядело спокойно.

Из многочисленных каверн в скале, на которой я сидел, вверх тянулись тонкие струйки дыма. Сквозняк вытягивал их прямо из пещеры, где вовсю горели два источника огня — очаг и моя новая печь. Дым поднимался почти вертикально, а потом растворялся в вечернем воздухе.

Снова перевёл взгляд на дальние валуны.

Замер.

Там…

В той стороне, откуда мы недавно притащили козла и гиен между скальных обломков мелькнула фигура.

Прищурился и начал всматриваться в серые глыбы. Слишком далеко. Без бинокля разглядеть что-либо толком было невозможно.

Может, показалось?

Несколько секунд не сводил взгляда с того места.

Ничего… Показалось. Параною уже.

Расслабился, медленно выдохнул и уже хотел перевести взгляд в другую сторону, как боковым зрением снова уловил движение.

Резко повернул голову.

Вот теперь точно не показалось.

Между серыми валунами, очень далеко от нашей пещеры, кралась сгорбленная фигура. Остановилась за одним камнем, выглянула, потом перебежала к следующему.

Я замер и впился взглядом в незнакомца.

Человек.

Сомнений почти не оставалось. Звери не ходят на двух ногах, и уж точно не таскают в руках копья.

Незнакомец снова выглянул из-за камня и продолжил осторожно продвигаться вперёд. Но теперь я заметил кое-что ещё. Он двигался точно в нашу сторону. Туда, где над скалой тонкими нитями поднимался дым.

Вот же…

Я машинально пригнулся, стараясь не высовываться над камнем. Человек меня пока не заметил, и это было хорошо. Очень хорошо. Потому что пока понятия не имел, кто передо мной — случайный охотник, разведчик чужого племени или кто-то ещё. Но одно было ясно уже сейчас.

К нашей территории кто-то пришёл.

Снова.