29

— Ну сегодня-то у тебя все в порядке? — Рома подходит ко мне, когда я чищу зубы и обнимает за талию.

Я сплевываю зубную пасту и поднимаю глаза. Наши взгляды в отражении встречаются. Муж улыбается, но смотрит при этом пытливо и требовательно. Я отказала ему в сексе позавчера, сославшись на боли в животе. Вчера — из-за того, что не было сил.

— Я гормоны сегодня сдаю, Ром. Нельзя перенапрягаться, переохлаждаться и секс тоже под запретом. Может повлиять на результат.

Я совсем не вру: всего этого действительно нельзя делать. Правда анализы я планировала сдавать лишь на следующей неделе, но передумала, едва его руки обняли меня.

Последние несколько дней я занимаюсь поиском компромисса с собой, пытаясь примирить совесть с имеющейся действительностью: я изменила мужу и решила сохранить это в тайне. Забыть, затоптать, переступить и продолжить жить дальше. Иногда мне даже удается убедить себя, что ничего ужасного не произошло, а порой — например, в такие моменты, как сейчас — начинает казаться, что я самый никчемный человек на земле. Но никто и не говорил, что будет легко.

Я выделила себе неделю на то, чтобы похоронить память о сексе с другим. Неделя — условный срок, по истечению которого я должна почувствовать себя не слишком паршиво, занимаясь тем же самым с мужем. Я оберегаю этим не только себя, но и Рому. Не хочу унижать его тем, что он будет брать меня сразу после Матвея. Вот такой смехотворный компромисс родился у меня в голове.

— Ладно, — давление на талии исчезает, лицо мужа в зеркале отдаляется. Видно, что Роман недоволен, но сдача анализов для него, к счастью, гораздо более уважительная причина для отказа, нежели банальные недомогание и усталость. — Тебя, получается, не ждать?

— Нет. И я возможно немного опоздаю. Не знаю, как будет с пробками возле клиники.

Из-за неожиданного наплыва людей, как и я, пожелавших сдать анализы именно сегодня, я едва успеваю подъехать к началу совещания. Когда я захожу в конференц-зал, заняты все кресла, кроме моего.

— Проходи, Стелла, — миролюбиво произносит Роман, сидящий во главе стола. — Как раз начинаем.

Кажется, в Мурманске он тоже что-то для себя решил, потому что очевидно старается. Сдерживается там, где привык не сдерживаться, как сейчас с моим опозданием. Вчера, после того как я вернулась от мамы, неожиданно поинтересовался ее здоровьем. Правда, на второй минуте моего рассказа потерял интерес и, перебив, перевел тему. Но тем не менее: поинтересовался ведь.

Заняв свое место, я выкладываю на стол блокнот и по привычке обвожу глазами присутствующих. Знаю, что Матвей здесь, но все равно готовлю себя к тому, чтобы на него посмотреть. За последние два дня мы столкнулись лишь однажды, когда он выходил из офисной кухни с кружкой кофе. Матвей кивнул головой, я сказала «привет». На этом все.

Его пальцы задумчиво постукивают по столу, голова опущена, будто он увлечен наблюдением за процессом. Такая поза ему совсем не свойственна. Обычно Матвей сидит, откинувшись на спинку кресла, и разглядывает тех, кто напротив. И это отлично, что наш зрительный контакт не состоялся — ни к чему встречаться с тенями флешбеков. Но ощущения все равно странные. Будто посреди ветренного осеннего дня лишился теплого шарфа, и теперь колючий холод свободно гуляет под одеждой.

Роман по традиции допрашивает каждого сотрудника об успехах, доходит до меня. Я отчитываюсь по встрече с дизайнером без ощущения привычного покалывания на коже. Матвей не смотрит на меня даже тогда, когда требуется смотреть. Злится? Даже если так, то это к лучшему. В глубине души я опасалась, что он сорвется уже на следующий день: напишет СМС или ворвется в мой кабинет с обвинениями. Всякий раз ему удается быть лучше, чем я о нем думаю. И это очень плохо.

* * *

— У Тани Лившиц день рождения на следующей неделе, — говорю я за домашним ужином, который в течение двух часов готовила сама. Вливаться в традиционный ритм готовки оказалось не просто: я умудрилась порезаться кухонным ножом, и теперь на моем указательном пальце красуется лейкопластырь. Возможно это знак, что кулинария — это не мое. — Она предупредила, что отмечать будем в субботу у них в Березках.

— Снова обжираловка с шашлыками, — без энтузиазма замечает Роман, пока не поднимая глаз, отрезает кусок утки. — Конец лета. Как им самим не надоело?

— Хотят посидеть по-семейному, — терпеливо поясняю я, зная его непереносимость подобных встреч. Рома предпочитает выпивать с теми, с кем у него есть общие интересы, а с Игнатом, мужем моей университетской подруги, у него таких интересов нет. Его фирма занимается производством пластиковых окон, а это слишком незначительный бизнес с глазах Романа для того, чтобы счесть Игната достойным собеседником. — В пятницу Таня хочет отметить отдельно с женской половиной. В общем, у нас состоится девичник.

— Может быть, им и ограничитесь? Не хочу половину выходного убить на разговоры ни о чем.

— Все будут с семьями. Предлагаешь мне поехать туда одной?

— Ладно. Но сразу предупреди их, что мы ненадолго.

Помимо детей и семейных застолий, мои представления о жизни с Ромой включали в себя наличие общих друзей, с которыми мы должны были собираться по выходным, праздновать дни рождения и ездить отдыхать. Еще один провал. Роман не нуждается в друзьях, а свое окружение предпочитает выбирать по степени полезности.

— Помимо нас там будут еще Савицкие.

— Ресторатор-лузер, — иронизирует муж. — В прошлый раз с Серпуховым хотели у него пообедать, подъехали, а там закрыто. И полгода не проработал. С прошлым заведением было то же самое. Сменил бы род занятий и не мучился.

Мой заряд на поддержание диалога начинает стремительно гаснуть. Своими сарказмом и пренебрежением Роман топчет его на корню. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли так было. Муж никогда не был слишком общительным и в нем всегда присутствовал определенный снобизм, но едва ли он излучал собой столько негатива. Говорить больше не хочется говорить, чтобы не транжирить свой и без того скудный запас воодушевления.

— Как твои анализы? — спрашивает Роман, когда тишина становится чересчур очевидной.

— Результаты будут готовы завтра. Только один анализ в конце недели.

Снова повисает молчание.

Я начинаю прокручиваю в голове вопросы, которые муж при желании мог бы задать. Например, спросить для чего я сдавала анализы? Что говорят врачи о моем текущем состоянии? Готова ли я к новой беременности? Не страшно ли мне снова пройти через этот ад?

Это ведь нас обоих касается. Ребенок, за которого я столько бьюсь — он не мой, а наш.

— Чай будешь? — я отодвигаю от себя тарелку с почти нетронутым ужином и поднимаюсь. Попытки возобновить разговор ничего не принесут, а я терпеть не могу есть в тишине. То, что Роман прилагал усилия по налаживанию отношений все эти дни, не решает проблемы разницы нашего мировосприятия. Он считает, что возможность смотреть на окружающих свысока — это то, к чему необходимо стремиться, а я думаю совершенно иначе.

— Буду.

Я ставлю на стол две чашки, терпеливо выжидаю, пока чай остынет, но в итоге делаю всего один глоток и, сославшись на усталость, ухожу на второй этаж. Внутри покачиваются легкие волны горечи и раздражения. Раздражение — это тоже хорошо. Оно появилось впервые со дня моего преступления и знаменует собой победу над чувством вины.

Правда легче от этого почему-то не становится. То, что я ощутила сегодня на совещании идеально описывает мое текущее состояние: я снова вздрагиваю под порывами ветра, глядя как теплый шарф улетает от меня все дальше и дальше.

Скрип двери, щелчок выключателя. Прижавшись щекой к подушке, я смотрю, как Роман избавляется от одежды, и как, оставшись в трусах, идет к кровати. Жмурюсь, когда он обнимает меня сзади и когда его рука сжимает мою грудь.

— Ну теперь у тебя никаких отговорок не осталось?

Я молчу, позволяя ему стягивать с себя пижамные шорты. В моем арсенале действительно не осталось больше ни одной отговорки.