30

— Может на выставку сегодня сходим? — предлагаю я после того, как обсуждение будущей рекламной стратегии подходит к концу. — Иммерсивный перфоманс. У них такая афиша интересная: сочетание искусства и методов арт-терапии. Будет как минимум познавательно.

Роман с нетерпеливым вздохом откидывается в кресле и презрительно кривит губы.

— Очередная придуманная чушь с эффектным названием, чтобы срубить денег на желающих выпендриться. Сходи одна, или свою подружку из отдела кадров возьми. Знаешь же, что я такую херню терпеть не могу.

— А что ты вообще любишь, Ром? — переспрашиваю я с деланным спокойствием, хотя в висках уже вовсю начинает бушевать гнев. — Ну помимо ресторанов? Есть что-нибудь, что тебе нравится? Мои друзья для тебя недостаточно хороши. Мои предложения о совместном досуге тоже. Так может сам предложишь что-нибудь?

— Я слишком много работаю, чтобы в свое свободное время страдать херней. Общаться с людьми, барахтающихся в болоте, которое я перерос на первом курсе университета, и расхаживать в толпе хипстеров, пытаясь разглядеть искусство в куче говна — не мое. — Муж тянется за телефоном, разразившимся в этот момент звуком входящего сообщения, и, быстро пробежавшись глазами по экрану, резюмирует: — Можешь считать, что я слишком себя ценю для этого.

— А я по-твоему, себя на помойке нашла, если могу общаться с теми, о ком не печатают статьи в «Экономисте»? — от возмущения я позволяю себе перейти на повышенный тон. — И очевидно вкус у меня дерьмовый, потому что я лихо не поливаю помоями то, о чем не имею ни малейшего понятия.

— Я не собираюсь с тобой скандалить, Стелла. Хочешь приобщиться к сомнительному прекрасному — приобщайся без меня. И когда в следующий раз захочешь порассуждать о статьях в «Экономисте», вспомни, благодаря кому ты живешь так, как живешь.

— Ты, кажется, что-то путаешь, Рома. Ты меня не на улице подобрал. Я и до брака с тобой прекрасно зарабатывала. И напомню, это ты уговорил меня перейти к себе на работу.

— Мне ехать нужно, — Роман встает и подхватывает с кресла свой пиджак, давая понять, что разговор окончен. — Буду поздно.

Он выходит из кабинета, а я остаюсь сидеть в кресле, сжимая и разжимая кулаки от бессилия и разочарования. Даже удивительно, что интуиция Романа работает настолько безотказно. Тогда по приезде из Мурманска ему удалось нокаутировать мою совесть и заставить поверить в то, что он готов стараться ради нас. Но едва я вновь добровольно положила голову на плаху нашего брака, как он не преминул взмахнуть топором. Все вновь стало как раньше — как происходило уже десятки раз. И почему-то это «все» сейчас ощущается гораздо больнее.

Я встаю и, найдя на столе пульт, выключаю кондиционер. Слишком холодно. Я продрогла до костей.

* * *

— А ты чего, Звезда моя, домой не собираешься? — Вера скептически смотрит на меня из приоткрытой двери кабинета. — Не по статусу тебе сверхурочные.

— Еще часок поработаю и поеду, — я старательно улыбаюсь, чтобы не показывать своего упаднического настроения. — Что-то увлеклась.

— А-а-а. Ну ладно. А я побежала. У Васьки день рождения на днях. Хочу подарок присмотреть, пока малая с бабушкой сидит.

Я бесцельно высиживаю перед экраном еще минуту и встаю, чтобы пойти за кофе. По коридору то и дело разносятся хлопки закрывающихся дверей, цокот каблуков. Скоро станет совсем тихо. Но все равно не так тихо, как в нашем с Романом доме.

— Да, Тань, — приложив к уху зазвонивший телефон, я слежу, как чашка наполняется коричневой жидкостью. — Да, в пятницу все в силе. Ты главное скажи, во сколько и где.

Толкнув дверь носком туфли, я выхожу в коридор, где слышны удаляющийся смех и разговоры.

— «Манхэттен», который на Полянке? Да, слышала, но ни разу не была.

Кофе едва не расплескивается на пол оттого, как резко я останавливаюсь. Оказывается, звучащий смех принадлежит Алене. Они с Матвеем стоят возле лифта, о чем-то увлеченно разговаривая. Вернее, говорит он, а она заразительно смеется. Двери разъезжаются, Матвей по-джентльменски пропускает Марьину вперед и заходит следом.

Не дожидаясь, пока кто-то из них успеет меня заметить, я срываюсь с места и стремительно несусь в свой кабинет. Запираю дверь на замок и падаю в кресло. От быстрой ходьбы сердце часто колотится и приходится какое-то время сидеть без движения, чтобы вернуть ему привычный ритм. Я добилась, чего хотела. Он не истязает меня сообщениями, не ищет встреч и живет дальше. Марьина не замужем. Все именно так, как и должно быть.

Несколько раз проговорив эти аффирмации, я тянусь к кружке кофе, но нечаянно опрокидываю ее, и уже в следующее мгновение по столу растекается коричневая лужа.

— Твою мать… — шиплю я, подскакивая. — Твою же мать!

Кофейное пятно неумолимо продолжает расплываться, затекая под ноутбук и капая на пол. Я промокаю его ворохом салфеток, и паралельно пытаюсь спасти от наводнения блокнот и телефон. Отпихиваю их в сторону, но не слишком удачно, потому что мобильный с грохотом валится на пол.

Этот звук становится апогеем моих неудач. Отшвырнув от себя бумажный комок, я упираюсь ладонями в края стола и тихо всхлипываю. Последний раз я плакала пару месяцев назад в кабинете УЗИ, а до этого… Уже и не вспомню. Наверное, когда умер папа. Смерть тех, кто дорог — достойный повод для слез, но почему я плачу сейчас, у меня нет объяснений. И это не просто слезы, а самая настоящая истерика. Тело дрожит, в горле влажно булькает, а легкие напротив горят от сухости. Впервые за всю свою жизнь я чувствую себя глубоко несчастной.