35

— Наверное, я не очень люблю танцевать, потому что занималась бальными танцами в школе. У парных танцев есть один большой минус: нужен партнер. А с мальчиками двенадцати сложно добиться постоянства, если ты понимаешь о чем я, — выразительно посмотрев на Матвея, лежащего передо мной на животе, я тянусь к прикроватной тумбочке за бокалом. — Так вот, в какой-то момент я похоже перегорела. Мой партнер Артем был редкостным раздолбаем, и из-за него мы не попали на соревнования. А я мечтала о них, ведь у меня было такое красивое платье.

Усмехнувшись давним детским воспоминаниям, я отпиваю вино. Каберне Нового света. У мальчишки есть вкус.

— Пацан — тупица, — комментирует Матвей, не сводя с меня взгляда. — Как он мог променять возможность пообжиматься с тобой на что угодно.

Он так искренне это говорит, что я начинаю смеяться. Мне легко, хорошо и к тому же я пьяна.

После секса на кухне, мы оба пошли в душ, где Матвей конечно снова меня оттрахал. Традиция чаепития была официально признана несостоятельной, так что я согласилась на напиток покрепче. Как результат, пью вино в кровати голого парня на двенадцать лет меня младше, в одном лишь полотенце и без умолку болтаю.

Это Матвей виноват. Сыплет вопрос за вопросом и поощряет меня тем, что слушает с любопытством. Сложно поверить, что ему действительно интересна вся эта чушь со школьными танцами, но остановиться я не могу. Меня давно никто так внимательно не слушал.

— А почему ты уходила из компании? — он касается губами моего колена и снова поднимает в глаза. — Или правильнее спросить, почему ты вернулась?

Застыв, я разглядываю края махровой ткани у себя на бедрах. Я обычно о таком не говорю. Потому что это больное, личное, а боль меня учили скрывать. Потому что показать ее — это больше, чем просто сидеть на кровати без макияжа и в одном полотенце. Это означает добровольно содрать с себя кожу и выставить на обозрение уродливые шрамы, спрятанные под ней. Да и нужно ли это двадцатилетнему парню? Он же про мои любимые фильмы хотел узнать, а не слушать о моих неудачах.

— Правильнее спросить, почему я уходила из компании. Я забеременела. Беременность была долгожданной, но с ней возникли проблемы. По рекомендации врача пришлось ограничить себя в передвижении, принимать гормоны и больше лежать. Как ты наверное догадался — это не помогло.

Натянуто улыбнувшись, я подношу бокал ко рту и вытряхиваю в себя остатки вина. В уголках глаз жжет, и это меня злит. Столько ведь времени прошло. Откуда взялись эти слезы?

— У тебя было что-то вроде выкидыша? — тихо спрашивает Матвей, продолжая меня разглядывать.

Теперь и он меня злит. Тем, что стал свидетелем моей слабости и даже не попытался отвести глаза. Тем, что не смутился задать этот вопрос. В таких случаях люди не пытаются узнавать подробности, а деликатно переводят тему. Никто не любит копаться в чужой боли.

— Выкидыша не было. Ребенок умер внутри меня на двенадцатой неделе.

Ледяная волна воспоминаний окатывает меня с головы до ног. Кабинет УЗИ, холодный свет плафона надо мной и сочувственный взгляд врача, сообщающего мне, что у моего ребенка не прослушивается сердцебиение. Если как следует напрячь слух, то все еще можно услышать эхо разбивающихся надежд.

— И как ты с этим справилась?

Сопляк своего добился: по щекам стекают первые слезы. Я салютую ему пустым бокалом и саркастично улыбаюсь.

— До нашего разговора думала, что справилась на «отлично».

— Это нормально, что тебе до сих пор больно, — предельно серьезно заявляет Матвей. Будто он не тот, с кем я изменяю своему мужу, а мой чертов психолог. — У моей матери случился выкидыш, когда мне было четырнадцать. После этого она начала пить.

— Надеюсь, это не намек на то, что мне нужно притормозить с вином, — пытаюсь ехидничать я.

— Это я к тому, что тебе нечего стыдиться. И что ты действительно справляешься на «отлично».

— Спасибо.

Я знаю, что мне нужно перевести тему, потому что использовать молодого парня как колодец для слива своих проблем неправильно. Но портал в прошлое уже открылся, и не готов так запросто захлопнуться. Я еще никому не выговаривала все до конца. Ни одна живая душа незнакома со всеми моими страхами. Ни Роман, ни именитые врачи-репродуктологи, ни моя мама, ни психотерапевт. Матвей сам виноват. Для чего он продолжает так выжидающе на меня смотреть?

— У меня не получалось забеременеть очень долго. Не созревали яйцеклетки, а без них даже искусственное оплодотворение невозможно. Со временем я стала чувствовать себя жутко виноватой, потому что Роман конечно хотел детей. Все его деньги, оплачивающих лучших врачей, ничего не могли сделать, потому что женщина, на которой он женился, оказалась дефектной. Он мог выбрать кого угодно, а выбрал бесплодную.

Нахмурившись, Матвей приподнимается на локтях.

— Ты сейчас полную херню говоришь, Стелла. Ты разве корова, которую покупают ради молока?

— Знаю, знаю. Женщина — это прежде всего человек, личность и бла-бла-бла. Знал бы ты, как сложно чувствовать себя полноценной, когда все вокруг обзаводятся детьми, а ты не можешь. Когда каждый новый день рождения отдаляет тебя от возможностью стать матерью. Когда кажется, что собственный муж злится на тебя за невозможность стать отцом, а его родители ненавидят тебя за невозможность увидеть внуков.

— Плевать на них, — убежденно произносит Матвей. — Не взваливай на себя вину за ожидания других. Ты — это самое главное. А если твой муж не был готов жениться на тебе при условии, что ты по каким-то причинам не сможешь иметь детей — значит он тебя недостоин.

Ком, застрявший в груди, достигает максимального размера и потом вдруг резко рассыпается, лишая меня опоры. Всхлипнув, я закрываю лицо руками.

— Когда я узнала, что беременна, я была такой счастливой… Думала, что наконец смогла и стала нормальной. Так мечтала о девочке… Каждую ночь перед сном завязывала ей бантики… Гуляла с ней за руку…

«Дура, — кричит внутренний голос. — Какого черта ты делаешь? Остановись. Ему все это не нужно. Стыдно же. Стыдно».

— Тише, — горячая кожа Матвея соприкасается с моей грудью, руки, обнявшие меня, тянут вперед, к нему. — У тебя еще обязательно будут дети. Ты такая красивая, сильная и совсем еще молодая. Ты будешь офигенной матерью, просто поверь мне, ладно? Я же гений прогнозов.

Уткнувшись лбом ему в плечо, я продолжаю выплакивать все, что накопила. В груди становится чище, светлее. Сейчас я так ему благодарна, что в моем лексиконе едва не есть слова, способные достоверно это выразить. За то, что не принизил мою боль и не заклеймил ее слабостью, за то, что стал первым, кто захотел все это выслушать и за то, что не назвал моих будущих детей нашими общими.