38

— Твои родные гордятся тобой? — интересуюсь я, вращая в руках чашку с кофе. Уже не в первый раз бесстыдным образом пользуюсь лояльностью Матвея, который не выказывает ни малейшего раздражения тому, что в его кровати пьют и едят. Роман терпеть этого не может.

— Гордятся? — он вопросительно поднимает бровь, глядя на меня с соседней подушки. — По какому поводу?

— В двадцать три года ты работаешь в одной из самых престижных российских компаний. И не просто работаешь, а занимаешь хорошую должность.

— Мама наверняка рада за меня. Я ведь ее родной сын, и она хочет, чтобы у меня все было хорошо.

Матвей так много спрашивает меня и так мало говорит о себе, что сегодня я решила атаковать его расспросами. Интересно узнать, с чего началось его виртуозное жонглирование цифрами и откуда взялась такая зрелая рассудительность.

— Безоблачным детством ты не можешь похвастаться, судя по твоим рассказам. Как долго она пила?

— Пять лет. К счастью, их оказалось недостаточным, чтобы поставить крест на ее будущем.

— Любишь ее?

Я улыбаюсь, потому что в этот момент он гладит мою щеку большим пальцем. Не может ни минуты держать свои руки при себе.

— Она же моя мать.

— Ты ведь знаешь, как говорят: родитель не тот, кто родил, а тот, кто воспитал. Это я к тому, что у тебя есть все поводы на нее злиться.

— Когда-то я думал, что ненавижу ее, но это прошло. У меня есть эта квартира, хорошая работа и ты. На что мне злится? Может быть, сложись все по-другому, тогда в детстве, всего этого бы не было.

В его словах есть доля истины. Если бы не алкоголизм его матери, которая была обязана о нем заботиться, Матвей едва бы повзрослел так рано. С большой вероятностью он поступил бы в университет, ходил на вечеринки, встречался с ровесницами и никогда не выбрал меня. А я бы и на пушечный выстрел не подпустила к себе двадцатилетнего парня со среднестатистическим образом мышления. Матвей привлекает тем, что во многих вещах успел меня перерасти.

Что удивительно, в нем совсем нет агрессии и злости к окружающим. Имея в анамнезе сложное детство он вполне мог бы возненавидеть мать и более удачных сверстников, которым достались родительские любовь и забота — но нет. Он сохранил в себе свет и редкую терпимость к людям.

— А как твой отец?

— У них с матерью не ладилось, сколько я себя помню. Она его очень любила и ревновала. Они то расставались, то снова сходились. Думаю, поэтому тот выкидыш ударил по ней так сильно. Мама рассчитывала, что ребенок сможет их сплотить.

Слова о том, что ребенком нельзя укрепить отношения, почти готовы вылететь из меня, но я вовремя себя останавливаю. Легко выглядеть мудрой, давая оценки поступкам других. В глубине души я ведь и сама надеялась, что после рождения малыша наши отношения с Романом изменятся. Что он станет внимательнее и мягче, а я, исполнив наконец свою заветную мечту — более нежной и чуткой.

— Ты не поддерживаешь отношения со своим отцом?

Матвей отрицательно мотает головой.

— Нет. Последнее, что я слышал — это то, что он уехал на север. Скорее всего, он как и мать обзавелся новой семьей.

Я опускаю взгляд в чашку, пытаюсь разобраться в том, что чувствую. Эмоции сменяются одна за другой: гнев, растерянность, сочувствие, непонимание, восхищение. Я знаю семьи, где совершенно никчемные дети получают уйму поддержки и тепла от своих родителей. Так почему всего этого не досталось Матвею? Разве он не заслуживает, чтобы мать, которая благодаря его подростковой заботе получила шанс на новую жизнь, каждый день говорила о том, как им гордится? Разве отец, принявший участие в появлении на свет такого гениального сына как он, не должен хотя бы раз в месяц узнавать как у него дела? Несправедливо. Неправильно. Аморально.

— Ты замолчала, — вновь подает голос Матвей. — О чем задумалась?

Я не умею так, как он. Обнять и сказать что-то ласковое, воодушевляющее, даже когда это уместно. Не знаю, в кого я такая закрытая. Моя мама обожает со всеми обниматься.

Поэтому я действую как умею: отставляю остывающий кофе на тумбочку и стягиваю одеяло с бедер Матвея. Под ним он абсолютно голый. В домашних условиях он вовсе не фанат одежды.

Его дыхание обрывается, когда я сдавливаю его член рукой и придвигаюсь ближе. Потрясающее у него либидо. Всего секунда — и он снова твердый, налитой.

Я смотрю, как вздымается грудь Матвея, пересеченная серебряным крестиком, и как глаза перебегают с моей ладони на лицо. Я давно не делала Роману минет — полгода точно. Нас секс стал настолько пресным, что никаких изощрений не требовалось. А сейчас мне хочется. Обхватить его ртом, попробовать вкус кожи и в этом месте.

— Не думай, что откажусь, — тихо сообщает Матвей, когда я, перекинув через него ногу, опускаюсь на колени.

Издав смущенный смешок, я тянусь к его члену и осторожно втягиваю верхушку. Солоноватая, с терпким привкусом смазки и запахом геля для душа. Я закрываю глаза, чтобы меньше думать, и спускаюсь ниже. Чувствую себя порнозвездой, когда начинает тянуть уголки рта. Сопляк совсем на сопляк.

Я не вижу лица Матвея, но слышу звуки, которые он издает. Шумные выдохи, глухое шипение, когда я щекочу уздечку языком. За закрытыми глазами легко представить, как он запрокидывает голову и как дрожат его ресницы.

— У тебя охуительный рот, — вместе с шепотом мне на волосы ложится его ладонь. — Даже представить не можешь, сколько раз я дрочил, представляя как ты это делаешь.

Бесстыжие двадцать три. Сложно представить, чтобы Роман когда-нибудь позволил себе такое сказать. Но, черт, как же это заводит. Вот эта его искренняя пошлость и непосредственность. Какой женщине не захочется услышать, что мужчина мастурбировал на мысли о ней. По-моему это очень горячо.

— Стелла… Тоже хочу тебя языком трахнуть… Просто пиздец как… Повернись, а? — Матвей убирает волосы с моего лба, заставляя на себя посмотреть. — Давай шесть-девять?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Горячая волна жара бьет меня в живот, лицо заливает смущением. Повернуться к нему задницей? Он серьезно?

Не похоже, чтобы Матвей шутил: зрачки широко распахнуты и мерцают одержимостью, от кожи пышет нетерпением.

— Нет, — я мотаю головой. — Я ведь говорила, что не люблю…

— Ты делаешь мне минет, — перебивает он, не прекращая гладить меня по волосам. — Мне почему запрещаешь?

Пока я судорожно подбираю подходящий ответ и заодно пытаюсь понять, говорит ли мое нежелание получить оральные ласки о скрытой нелюбви к себе, Матвей приподнимается на локтях и тянет меня вверх, заставляя упереться ладонями ему в грудь.

— Не сопротивляйся, ладно? Если тебе не понравится — я остановлюсь, обещаю.

Он сжимает мои бедра, заставляя привстать, пока его тело начинает перемещаться подо мной, соскальзывая ниже. Меня будто парализовало. Я не хочу выставлять себя закомплексованной скромницей, но… Оральные ласки для меня остались во временах студенчества, и сейчас кажутся чем-то почти постыдным. Не получается не думать о гигиене и о том, как все выглядит при ближайшем рассмотрении.

— Пахнешь обалденно, — звучит внизу. Его пальцы сдавливают кожу моих бедер, дыхание нагревает промежность. Вонзившись зубами в губу, я жмурюсь. Язык Матвея касается меня там.

Живот скручивает острый спазм, от которого вспыхивают грудь и шея. Начинает покалывать даже макушку головы. Попробуй не думать, — говорю я себе. Не думай, не думай. Просто отдайся ощущениям. Если ты готова ублажать его ртом, то почему бы не позволить ему сделать то же самое? Ты тоже достойна.

Не знаю, заслуга это моих аффирмаций, либо же Матвей так хорошо знаком с женской анатомией, но спустя минуту мне удается приглушить вой комплексов. Мысли выключаются, а все ощущения концентрируются в том месте, где он трогает меня губами, ласкает языком, целует, посасывает.

Грудную клетку распирает горячим першением, хочется двигаться в такт его касаниям, бормотать несвязности. Что-то внутри меня дребезжит, ломается, будто рушатся возведенные стены. Я совершенно беззащитна перед этими откровенными ласками и удовольствием, которое от них получаю. Это новый уровень интимности и доверия, в котором нужно полностью расслабиться. В обычном сексе иначе: там наслаждение рождается обоюдно, от трения органов. Здесь же нужно полностью доверять партнеру и позволить себе быть эгоисткой.

Оргазм выстреливает в меня громким залпом, заставив навалиться ладонями на спинку кровати и вскрикнуть. Промежность скручивает сильнейшей пульсацией, распространяющейся по всему телу. Я жалобно открываю и закрываю рот, захлебываясь собственным дыханием. Матвей целует меня жадно и требовательно — только делает это снизу.

— Хватит, — хриплю я. — Не могу больше… Хватит.

В глазах становится мокро. Не знаю, почему то, чем ежедневно занимаются тысячи людей так на меня действует. Я будто только что снова вывернула перед ним свою душу.

Приподнявшись, я скатываюсь на бок и заставляю себя посмотреть на Матвея. Он быстро водит рукой по члену, веки плотно сжаты, лоб напряжен будто ему больно. Мое и без того не пришедшее в норму дыхание сбивается еще сильнее. Сперма стекает по его пальцам, капает ему на живот и скатывается на простыню.

— Охренеть что это было, — сипло произносит он, когда открывает глаза. Его взгляд немного расфокусированный и чуточку безумный находит меня. — Ты как? Все нормально? Тебе понравилось?

Я киваю, потому что мне и правда понравилось. И в эту самую секунду мне становится отчаянно жаль, что мне давно не двадцать пять. Тогда бы я плюнула на все, собрала бы свои вещи и переехала к нему.