40

— Ты сегодня со мной поедешь или сама? — буркает Роман, пока не поднимая глаз затягивает узел на галстуке.

Я наношу последний мазок помады и, быстро оглядев отражение в зеркале, закрываю косметичку. Из-за недосыпа пришлось добавить немного румян, иначе кожа выглядела бы белой как мел.

— Сама. Тебя на ужин ждать?

— Посмотрим. Может быть, с Серпуховым сегодня увижусь. — С этими словами Роман выходит из спальни, оставляя меня одну.

Уже не в первый раз я думаю, что возможно зря извожу себя угрызениями совести по поводу измены. Пару раз я отказала Роману в сексе, после чего он вообще перестал претендовать на близость. Мы стали похожи на соседей, которые по невыясненным причинам делят одну постель. «Доброе утро», «Сделать тебе кофе?», «Во сколько будешь дома?», «Не знаешь, где лежит то-то?» — наша семейная жизнь превратилась в обмен вот такими формальными фразами. Может быть, Роман давно обо всем догадывается и ему на это плевать? Потому что с недавнего времени от мысли, что у него есть любовница, я не испытываю ровным счетом ничего. Может быть у нас негласный… как это называется? Открытый брак? Роман все понимает, но не видит смысла ничего менять, а я… У меня есть любовник, и я просто плыву по течению.

После вчерашнего звонка Матвея все страхи, жившие во мне, но до этого момента прятавшиеся по углам, встретили меня лицом к лицу. Господи, я ведь далеко не тупорылая бессовестная телка, которой нравится прятать голову в песок и обманывать всех вокруг. Я все прекрасно понимаю: как ему неприятно видеть нас с Романом вместе и думать о том, чем мы можем заниматься дома. Едва ли в двадцать три можно достичь того уровня цинизма, когда на это становится наплевать. Но когда Матвей предложил пойти в кино, я испугалась настолько, что готова была купить билет на самолет и спрятаться в первой же попавшейся стране. Кино. Обычный поход в кинотеатр. Я вдруг ясно представила, как мы идем к кассам на глазах у десятков людей. Матвей конечно распускает руки, пытаясь меня приобнять — разве сможет он просто держать их в карманах? И пугает меня отнюдь не разоблачение в измене, а то, что подумают эти самые люди, глядя на нас. Догадаться несложно. Кто эти двое друг другу? Что этот молодой парень делает рядом с той, кто лет на десять его старше и явно ему не подходит? В своих классических костюмах и платьях на фоне его джинс и толстовок я выгляжу как его преподавательница. Ну или та, кто за деньги трахает симпатичного мальчика.

Когда мы находимся в стенах его квартиры, спрятанные от всего мира, я чувствую себя в относительной безопасности. Но если этих стен не станет, не уверена, что смогу противостоять любопытным осуждающим взглядам. Общество почти привыкло, что пузатый возрастной толстосум может появиться на публике в прекрасной молоденькой феей, но едва ли это работает в ситуации с женщинами.

Я сажусь в машину, но тронуться с места могу не сразу. Все представляю лицо Матвея, когда мы увидимся. Вчера я обидела его. Когда мне по-настоящему страшно, я стараюсь укусить первой. Моя защита — всегда нападение. Сука во всех смыслах.

Рассматриваю ли я возможность закончить все между нами? Не знаю. Когда-нибудь все равно придется решать. Перед сном я целый час пыталась представить, что будет, если я найду в себе силы отказаться от наших свиданий. Паника, пронзительное нытье в сердце и глухая апатия — вот, что я ощутила в первые же секунды. Померкший солнечный свет, одиночество, тоска. Рядом с Матвеем мне слишком комфортно и тепло. Господи, ну почему он не может быть чуточку постарше? Хотя бы двадцать восемь или двадцать девять. Насколько бы реальнее стало все-то, что происходит между нами.

В самое ближайшее время мне нужно родить. Но это ведь совсем не проблема Матвея. Разве в двадцать три хочется заниматься пеленками или терпеть мои истерики всякий раз, когда тест будет отрицательным? Он и понятия не имеет, какой ворох проблем могут принести ему отношения со мной.

От такого потока мыслей начинает болеть голова. Хватит, — шикаю я на себя и завожу, наконец, двигатель. Может быть и хорошо, что Матвей бросил трубку. Может быть, он наконец понял, что такая как я ему не нужна.

Я встречаю его сразу, как открываются двери лифта. Матвей выходит из кухни в компании айтишника. В руках кружку с кофе. Даже удивительно, что в офисе есть человек, который пьет кофе больше меня.

Я теряюсь. Оказывается, я понятия не имею, как себя вести после вчерашнего разговора. Здороваюсь с Ириной, Матвею и Лешкевичу просто киваю.

Он окидывает меня закрытым взглядом, безлико роняет «Здравствуй» и продолжает свой путь по коридору. Значит, брошенная трубка отыгрывает и сегодня. Это же отлично. Я сама слишком труслива, чтобы принять решение, так почему бы перепоручить его тому, кто сильнее, лучше и смелее меня? Давай, малыш, вперед. Разруби этот Гордеев узел. Пошли меня к черту, наконец, раз уж у меня не хватает смелости добровольно выключить свет.

Не рассчитав усилий, я громко хлопаю дверью в свой кабинет и тут же жмурюсь. В кого я превратилась? Нелогичная, лживая, неуверенная в себе истеричка. Пора включить наконец профессионала: взять себя в руки и сесть работать.

После обеда выбранная мной стратегия не встречаться с Матвеем дает сбой. Мне необходимы его пояснения по той раскладке, которую он мне прислал, причем необходимы срочно.

— Ты занят? — с подчеркнутой вежливостью спрашиваю я у трубки. — Сможешь ко мне зайти в ближайшее время?

Стук раздается через десять минут, дверь открывается. Возле лифта мне не показалось. Матвей обижен на меня. Ну или действительно принял решение.

— Заходи, присаживайся, — я указываю на кресло рядом со своим столом, как будто Матвей оказался в моем кабинете впервые. — Я тебя не сильно не отвлекла?

Снова хочется зажмуриться, на этот раз от стыда. Нужно не забыть сплюсовать к нелогичной, лживой, неуверенной в себе истеричке сочный эпитет «дура». Отвлекла-не отвлекла. К чему заискивать? У нас обоих есть рабочие обязанности.

Вопрос Матвей оставляет без внимания и молча присаживается. Я же напротив встаю, забираю из принтера распечатанные листы и кладу их перед ним.

— Есть спорные моменты, поэтому я решила уточнить. Цифры в билетной кассе указаны за месяц или за квартал?

— За квартал, — все тем же безликим тоном поясняет он, мельком посмотрев на файл. — Цифру за месяц я не стал выводить, потому что на первом этапе она неинформативна.

Просто удивительно, насколько он другой. Потухший, строгий, отстраненный. И вроде все в нем настолько знакомо: непокорный завиток у виска, задумчивый излом бровей и белесый ободок губ, делающий их особенно выразительными. Но вчера это будто был один человек, теплый и понятный, а сегодня незнакомец, закрытый и далекий. Внутри тянет и дергает. Солнечный свет угрожающе начинает меркнуть.

— Что еще? — спрашивает Матвей, мимоходом цепляя меня взглядом. Полки с книгами для него сейчас куда интереснее.

— Второй лист. Пятая колонка, — говорю я, не в силах перестать разглядывать его ладони, покоящиеся на столе.

Я фанат его рук. В них все как нужно. Кисть крупная, широкая, пальцы прямые, сильные. Это руки мужчины, а не мальчишки. Ногти тоже правильной формы, а не смешные деформированные огрызки.

Матвей подробно поясняет о содержимом пятой колонки, и вопросов у меня к нему больше не остается. Мы встаем одновременно. Я выхожу из-за стола, чтобы запереть за ним дверь.

— Больше вопросов ко мне нет? — Его взгляд впервые за этот день по-настоящему задерживается на моем лице. Просит, требует, умоляет.

Да скажи ты ему что-нибудь! Знаешь же, что обидела, что ему тяжело. Не зря же смотрит так, будто пытается залезть мне под кожу. Но в горло снова будто песка насыпали. Не могу, не могу.

— Да, это все. Спасибо тебе за разъяснения.

Его взгляд меняется в ту же секунду: из пытливого и ждущего становится пустым и равнодушным. Кивнув, Матвей разворачивается. Я чувствую себя так, будто меня связали по рукам и ногам. Хочется бежать за ним, но мешают невидимые веревки. Я открываю и раскрываю рот, покачиваюсь на каблуках, пытаясь освободиться от них.

Удается не сразу, но все-таки удается. Я срываюсь с места и в два шага оказываюсь рядом с ним.

— Извини… — я обхватываю его со спины, прижимаюсь щекой к лопатке, спрятанной под рубашкой. — Я не хотела тебя обижать. Это все не о тебе… Обо мне.

Матвей застывает. Я чувствую, как напрягается его тело, как каменеют мышцы. Слова, произнесенные им, надломленным эхом отдаются в пальцах:

— Дело не в кино. Мне невыносимо знать, что ты спишь с ним в одной кровати. Невыносима мысль о вашем сексе. Даже то, что вы пьете по утрам кофе на одной кухне и смотрите друг другу в глаза, сводит меня с ума. У меня никого нет кроме тебя. Все свое свободное время я думаю о тебе. Ты хотя бы представляешь, каково это — боготворить тебя и довольствоваться при этом второй ролью?

— Прости, — шепчу, прикрывая глаза. Тепло его тела сочится мне под кожу, растворяя холод, накопленный за день. — У нас с мужем нет секса, если тебе станет от этого легче.

Матвей молчит, просто глубоко дышит. Мой рот распахивается, выталкивая наружу облегченный выдох, когда его ладонь накрывает мои и сжимает. Солнце снова сияет надо мной, наполняя легкие и тело светом. Он, оказывается, так сильно нужен мне рядом. Так сильно. Господи, и что же мне с этим делать?

* * *

Никогда не думала, что сердце может стучать так часто, когда провел час без движения. И даже во рту пересохло, как после долгой пробежки. Наверное, так же чувствуют себя те, кто впервые в жизни решили прыгнуть с парашютом. Пульс зашкаливает паникой, хочется вцепиться руками в поручни и умолять пилота снизить высоту.

Свет в спальне выключен, горит лишь экран телефона по соседству. Роман, как обычно, изучает что-то в интернете. Наверняка, это «что-то» действительно интересное, иначе бы он услышал, как громко и истерично я дышу. Может быть и к лучшему, что темно. Так говорить будет проще.

— Ром. Нам надо развестись.

Молчание и тишина. Господи, надеюсь он услышал и мне не придется повторять во второй раз. Произнести то же самое и громче — будет еще мучительнее.

— Ты слышишь? — переспрашиваю я спустя затянувшуюся паузу.

— Слышу, — Роман поворачивается ко мне, и вместе с этим комната погружается в тотальную темноту. Экран его телефона гаснет. — С чего ты вдруг?

Разумеется, я никогда не скажу ему про Матвея, да и вообще о том, что у меня кто-то есть. Третьих лиц в разговоре о нашем разводе упомянуто быть не должно. Эта ответственность целиком моя.

— Ты и сам знаешь, что у нас давно не все хорошо. Не нужно портить друг другу жизнь безразличием. Мы оба достойны…

— Тебе к врачу когда на прием? — резко перебивает муж.

— В следующем месяце. Но это не важно…

— Голову себе херней забиваешь, Стелла. Займись лучше подготовкой к беременности. Сложные времена у всех бывают, но разводиться никто не торопится. Посмотри путевку. Съездим куда-нибудь, развеемся. Глядишь, нервы у обоих в порядок придут.

Я слышу, как хрустит матрас, чувствую дуновение набрасываемое одеяла.

— Давай спать. Завтра все обсудим. Мне еще нужно будет в Питер слетать на день, — муж издает тяжелый вздох и вместе с этим мне на плечо опускается его рука. Обнимает. — От аэропортов тошнит уже. В бизнес-залах не протолкнуться — всех подряд пускать стали. Спокойной ночи. Завтра Ире дам задание, чтобы с турагентом связалась.