43

Таксист довозит меня до рабочей парковки, где я забираю свою машину. С количеством адреналина, выброшенного в кровь, жалкие сто миллилитров вина обязаны были испариться.

Домой я еду, не помня себя. Ладони, сжимающие руль, потеют и сердце неровно стучит в предчувствии катастрофы. Что это? Паранойя, вызванная чувством вины, или обострившаяся интуиция? Я пытаюсь облечь в форму скользкие хаотичные мысли, чтобы понять, почему Роман вернулся раньше и по какой причине разговаривал со мной таким тоном, но не справляюсь. На ум приходят лишь идиотские версии, вроде потопа или пожара. Черт-черт. Нужно перестать фантазировать и успокоиться. Все выяснится на месте.

Когда я въезжаю в ворота нашего, пока еще общего дома, машина мужа уже стоит на своем месте. Я паркуюсь рядом, промакиваю салфеткой неприятную липкость с ладоней и, заглушив двигатель, иду к дому. По какому бы поводу Роман не хотел меня увидеть, я должна оставаться собранной и спокойной. Свое желание развестись я озвучила, и это главное. Роман может принимать это или нет — без разницы. Детей у нас нет, так что развод в любом случае состоится.

Я заставляю себя действовать так же как и всегда. Ставлю сумку на комод, избавляюсь от обуви и иду мыть руки. Тщательно ополаскиваю их водой и попутно разглядываю свое лицо в зеркале, примеряя к нему невозмутимость. Вроде бы получается. Вот и отлично.

Взгляд мужа ложится на меня многотонной плитой, едва я переступаю порог кухни. Его и без того тонкие губы превратились в искривленную линию, в глазах поблескивает нетерпение и что-то мрачное и темное, напоминающее гнев.

— Привет, — говорю я, прикрывшись щитом спокойствия. — Думала, ты вернешься только завтра.

— Испортил твои планы? — с металлом в голосе осведомляется Роман, наваливаясь ладонями на спинку стула.

— Почему же? Я ведь здесь.

Под его немигающим взглядом сохранять невозмутимость становится все сложнее, поэтому в качестве передышки я иду к кофемашине. Сделать кофе означает отвернуться и занять себя минимум на минуту.

— Сядь за стол, — резко и грубо распоряжается муж. — Кофе в другой раз попьешь.

От растерянности и испуга я застываю в метре от столешницы. Мы с Романом переживали разные времена, но никогда он не позволял себе разговаривать со мной так.

— Я сначала сделаю себе кофе, — тихо цежу я, повернувшись к нему. — Не нужно командовать мной, как собакой.

— Сюда смотри, — запустив руку в портфель, валяющийся на подоконнике, Роман швыряет на стол пачку листов с изображением черно-белой таблицы. — Хочу послушать твои объяснения.

Я забываю про кофе и обещание оставаться спокойной. Дыхание обрывается, а ноги сами несут меня к столу. Хочу выяснить, что такого есть в этой стопке бумаги, отчего человек, с которым я прожила шесть лет, стал вести себя настолько грубо.

Но еще до того, как поднести первый листок к глазам, я вдруг отчетливо понимаю, что увижу на нем доказательства своего преступления. Все-таки это говорила не паранойя, а интуиция. Все тайное когда-то становится явным. За все приходит расплата. Эффект бумеранга.

Таблица — это детализация моих звонков. Следующий лист — распечатка сообщений из мессенджера. Мне нечем дышать. Мое личное, вся переписка, фотографии — все выставлено напоказ. Я о таком не думала. Даже предположить не могла, что Роман до такого опустится. Связи ему позволяют, да. Я думала, самоуважение не позволит.

— Ты не имел права, — сглотнув унижение, сиплю я и поднимаю глаза на мужа. Сложно, не нужно. — Какие бы цели ты не преследовал, ты имел права.

Пальцы Романа сжимают подголовник стула так сильно, что белеют, а его лицо напротив багровеет.

— У тебя еще рот открывается такое говорить? Ты, блядь, вообще охерела? За моей спиной трахалась с пиздюком, который на меня работает. Хочешь после этого о неприкосновенности частной жизни поговорить?

Каждое слово прицельно попадает по нервам. Эти грубые хлесткие слова хотят указать мне на мое место. На дурно пахнущее место изменившей женщины. Мне нельзя такое позволять. Обернись я назад, едва ли смогла сделать что-то по-другому. Разве что набраться смелости уйти чуть раньше.

— Брак с тобой не лишает меня прав, обозначенных в конституции. Ты не имел права…

— Замолчи лучше, пока я тебя не размазал, — рявкает Роман. — Ты поэтому за разводом прибежала? Обленилась прятаться?

Зря я полагала, что ему будет наплевать. Ему не плевать и это почти странно. Равнодушие многое бы объяснило в нашем браке.

Мне нельзя срываться. Я не хочу скандалов и грязи. Свою вину я готова признать. И потерпеть ярость мужа готова.

— Я попросила развод, потому что так жить больше нельзя. Дело не в Матвее, а в нас с тобой. Я бы не посмотрела в его сторону, если бы в нашем браке было, за что держаться. И я не пытаюсь отрицать свою вину перед тобой. Да, отчасти ты прав. Я поэтому ухожу. Потому что ты не заслуживаешь того, чтобы тебя обманывали. Никто не заслуживает.

— Вот же ты сука… — цедит Роман, будто меня не слыша. — До какой степени нужно опуститься, чтобы с рванью малолетней связаться. Кризис среднего возраста у тебя? Члена молодого захотелось?

Мне нельзя срываться. Я не хочу скандалов и грязи.

— Я не собираюсь отвечать на твои вопросы. Мне жаль, что так вышло. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что речи о сохранении нашего брака быть не может.

— Собралась получить развод и к хахалю своему побежать? — рот мужа раздвигается в издевательской усмешке. — Слишком шоколадно для тебя. Думаешь, после того как ты со мной во всех светских газетенках засветилась, я позволю свою фамилию в грязи прополоскать? Я блядь Родинский! Мою фамилию каждая собака в стране знает, потому что я на нее годами пахал.

Я чувствую тошноту. Причем тут его фамилия, Господи? Я просто хочу развода и поскорее пережить этот день. Мне ничего не нужно… Даже эта чертова машина не нужна. Я просто хочу развестись.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— После развода я верну себе фамилию отца. Я не заставляла на себе жениться и не скрепляла брак с тобой кровью. Каждый имеет право прекратить отношения и начать жить заново.

— О том, какие обязательства накладывает на тебя брак со мной, нужно было раньше думать. Чем больше на тебя смотрю, тем сильнее убеждаюсь, что твои мозги я переоценил. Обычная баба, падкая на смазливых кобелей.

— Заткнись! — выкрикиваю я, срываясь из-за обширной гибели нервных клеток. Лицо пылает, от ярости и унижения стучат зубы. Я ведь не пластмассовая кукла. Всему есть предел. — Какой будет моя жизнь после развода — не твое дело. На имущество я не претендую, детей у нас нет. Можешь поставить на уши всех своих друзей-судей… Только шумихи наделаешь, которой ты так боишься.

— Жить я с тобой разумеется не буду, — презрительно выплевывает Роман, меняясь в лице. Оно теряет краски, приобретая оттенок той самой невозмутимости, которую совсем недавно так старательно тренировала я. — Но и ты не рассчитывай на розовую вату. Я плевки в лицо не прощаю.

Я обнимаю себя руками, чтобы подавить нарастающий тремор, и смотрю, как он стремительно выходит из кухни. Слышу, как он звонит кому-то, но из-за шока и паники не могу разобрать ни единой фразы. Мой поступок порочен, уродлив, аморален, но это простая человеческая ошибка. Мы ведь не в средневековье живем, где за измену лишали жизни. Это двадцать первый век, черт возьми! Откуда эти самоуправство и угрозы? Пусть последний год нашей жизни с мужем был полон неудач и разочарований, были и другие пять, в которых он был для меня самым близким. Поэтому я просто не понимаю, откуда в нем взялось это желание меня раздавить.

Когда машина Романа выезжает за ворота, меня осеняет. Покачнувшись на пятках, я срываюсь и бегу в коридор, где стоит моя сумка. Телефон. Нужно позвонить Матвею.