45

Матвей

Мы подъезжаем в длинному ангару с рядом металлических ворот. Ничего угрожающего, на первый взгляд. Здание новое, размалеванное в жизнерадостные бело-синие цвета. Как минимум не те жуткие бараки, какие обычно показывают в фильмах про бандюганов.

Вторая отличная новость за день, — мысленно веселюсь я. — В любой ситуации нужно видеть позитивные стороны.

Во избежание помощи от шестерки Родинского я выхожу из машины сам, но тому, похоже, так сильно хочется выслужиться перед хозяином, что он все равно пихает меня в спину.

— Шагай.

Водила остается сидеть за рулем. Мне хочется верить, что этому сорокалетнему мужику хотя бы чуточку стыдно за своего господина. Пару раз я виделся с ним на парковке офиса и даже перекидывался парой фраз. Он показался мне нормальным.

Родинский идет следом за нами, но держит дистанцию. Уже в третий раз за поездку у него звонит телефон и в третий раз он сбрасывает вызов. Наверное, это Стелла волнуется. Она же прощения просить пыталась, значит чувствует свою вину. Вот что нужно было ей написать. Что ей не стоит за меня волноваться и я отдавал себе отчет в том, чем все может обернуться. Пусть и спиздил бы немного. Я не предполагал, что будет двое на одного.

Внутри пахнет новьем и какой-то химией, кажется, растворителем. Отполированные бетонные полы поблескивают чистотой, возле белых ребристых стен стоят пара металлических столов и собранных стремянок. Похоже, это будущее производство.

Я опускаю взгляд себе под ноги. Интересно, если меня измордуют в кровь, кто будет смывать пятна? Шестерка ГБРовец или Родинский свою домработницу пригласит? Да, я все продолжаю веселиться. А что мне еще остается? Нервы окончательно начинают сдавать.

А еще мне интересно, куда мы продолжаем брести как три дебила. Едва ли для того, чтобы меня отпиздить, нужно уйти в противоположный конец ангара. Какая разница где? Если эти двое не поклонники фен-шуя конечно.

— Саша! — гавкает Родинский и, когда тот оборачивается, показывает ему свой телефон. — Я отойду позвонить. Начни пока без меня.

Вот сейчас мне становится по-настоящему смешно так, что в легких булькает смех. Да он еще большее сыкло, чем я думал. Дотопать сюда, чтобы вспомнить о срочном звонке и слиться. Он бы свою перекошенную от растерянности рожу видел. Дилетант-беспредельщик.

Дождавшись, пока дверь за нанимателем скрипнет, ГБРовец переводит недобрый взгляд на меня и назидательно изрекает:

— Думать башкой надо, прежде чем что-то делать.

— Как ты сейчас своей башкой думаешь?

Я не успеваю понять, распробовал кабан суть моего вопроса или нет, потому что в эту же секунду мне прилетает в челюсть. В глазах вспыхивает и темнеет, и каждый миллиметр на лице взрывается острой болью. Я заваливаюсь на пол, отчего начинает ломить позвоночник. Гребаный бетон. Во рту мокро и солоно. И подбородку тоже.

— Рот свой на замке держи лучше, — просачивается сквозь громкий гул в ушах. — И не зли ни Романа Анатольевича, ни меня.

Я пытаюсь ответить, но ни губы меня не слушается. И боль в челюсти будто не стихает, а усиливается.

— Не вставай, парень. Хуже будет.

Ох ты ж, блядь, какой заботливый, — продолжаю мысленно потешаться я, пытаясь поймать в фокус его лицо. И едва это удается, как мне прилетает по ребрам. Вместе со странным приглушенным звуком воздух без остатка покидает легкие, и они начинают адово гореть. В руках у кабана резиновая дубинка. Ну да, он же ГБРовец. Куда он без своей пятой ноги.

Следующий удар прилетает мне в поясницу, еще один в плечо. Я вспоминаю, что каком-то в интервью какой-то начальник полиции говорил о том, что резиновая дубинка не способна нанести серьезного вреда. Пиздеж. От каждой встречи моего тела с этой палкой кости ломит так, будто их кромсают бензопилой. Я перестаю понимать, какая часть тела генерирует самую сильную боль. Я будто превратился в одну гигантскую кровоточащую ссадину, на которую льют кислоту. Но наверное, больше всего болит голова. Кажется, мудак все-таки сломал мне челюсть.

— Думаю, хватит с него, Роман Анатольевич, — доносится откуда-то из отдаления голос кабана. Имя-то у него какое. Саша. Безобидное. Саня, Санек. А вон какой продажный мудила оказался.

Слышится гул шагов, эхо которых мучительно лупит по вискам, и потом перед моими глазами появляются носы отпидоренных черных ботинок.

— Теперь понял, пиздюк, как жизнь устроена? — судя по надвигающейся тени, Родинский опускается на корточки. — Скажи еще спасибо, что я тебе яйца не отрезал.

Если бы я мог говорить, то обязательно сказал ему, что у него кишка тонка даже посмотреть как меня его наемник пиздит, а не то что отрезать мне яйца. Наверное, хорошо, что боль настолько сильна. Она глушит унижение.

— Только сунься к ней. Живым тебя не оставлю, и ни один мент даже дела не заведет. Тебя просто не найдут, понял?

Я шевелю пальцами на руке. Двигаются. Отлично. Вытаскиваю средний и прижимаю его к полу. Надеюсь, увидит.

— Все еще весело тебе, щенок? — разъяренно рявкает Родинский и дышать вдруг становится невозможно — он наступил мне на шею ботинком. — Одно мое слово, и ты овощем на всю жизнь сделаешься. Кому ты нужен будешь после этого, вундеркинд херов? Думаешь, Стелле? Первая от тебя ноги сделает, когда ты будешь в психушке слюни пускать. Хочешь так?

Я жмурюсь от нарастающего давления в черепе и молчу. Это только в кино все выглядит круто. Когда обездвиженный герой собирается с силами и на финальных секундах дает злодеям по соплям. А на деле ни хера. Лежишь на полу, корчась от боли, и думаешь: только не проломите мне башку. Потому что овощем я не только Стелле, но и себе не нужен. Сука, только не трогайте голову.

— То-то же, — самодовольно хмыкает Родинский в ответ на мое молчание и убирает ногу с шеи. Я жадно хватаю воздух и ртом и носом. Кислород еще никогда не был настолько желанным.

Он пытается сказать мне что-то еще. Наверняка, сыплет угрозами, но я его не слушаю. Еще никого и никогда я не ненавидел так, как ненавижу его в эту секунду. Если бы я мог встать, то обязательно попытался бы его убить. Потому что унижению все-таки удалось заглушить рев боли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— А с ним что? — приглушенно бормочет ГБРовец.

— Пусть сам выбирается. Урок он усвоил.