53

К офису мужа я подъезжаю, как и условились, после обеда. Мне нравится мое состояние: оно ровное, выжженное. Эмоции спят, нет ни одного намека на мандраж перед встречей с тем, кто задался целью испортить мне жизнь.

Продуманного плана на этот разговор у меня тоже нет. Знаю только, что держаться в стороне я больше не не в силах. Все-таки мы с Романом шесть лет вместе прожили. Хотя бы что-то человеческое должно было в нем остаться.

Ирина при виде меня взмывает вверх как выстрелившая петарда и растерянно хлопает глазами. Не знает, как себя вести. Слухи о разводе, конечно же, разлетелись по офису, и здесь мне как раньше не рады.

— Я к Роману Анатольевичу, — сухо говорю я, избавляя ее от необходимости допытываться, что мне нужно. — Он в курсе моего визита.

Не дожидаясь, пока Ира сможет сложить мысли в слова, я направляюсь к намеченному кабинету. Интересно, за все это время она хотя бы попыталась узнать, как дела у Матвея? Или ее привязанности хватало лишь на пускание слюней из-за стойки?

— Привет, — встречаю тяжелый взгляд мужа и указываю глазами на посетительское кресло. — Присяду?

Поза Романа становится более вальяжной: он откидывается назад и начинает лениво барабанить пальцами по столу. Нет, он ни черта не успокоился и на волну примирения добровольно спрыгивать не планирует.

Заняв кресло, я по привычке оглядываю его лицо, ища в нем признаки изменений. Наша совместная жизнь кончилась, и кажется, будто этот факт не должен пройти для нас бесследно. Но либо я плохо смотрю, либо Роман остался точно таким как раньше. Не похудел, не поправился и не постарел.

— Ну так чего ты хотела? — небрежно бросает он, всем своим видом демонстрируя то, насколько не рад меня видеть.

Роман чувствует себя победителем. У него все в порядке, а бывшая жена сама пришла, поджав хвост. Матвей провел неделю в больнице, не может найти работу. Мои нервы превратились в ссохшиеся нити. Все идет по плану.

— Во-первых, я хотела спросить про развод. Твой адвокат связывался со мной, но потом неожиданно пропал. Думаю, никто из нас не питает иллюзий относительно воссоединения, так что можно не откладывать формальности в долгий ящик.

Я стараюсь говорить как можно спокойнее и непринужденнее, но в глазах Романа все равно вспыхивает недоброе пламя. Господи, он серьезно? Его задевает то, что я смею напоминать о разводе? Ему непременно хотелось лидировать и в этом вопросе тоже?

— Юрист свяжется с тобой в ближайшее время, не сомневайся. Развод состоится. Оттягивать я уж точно не стану.

Я проглатываю невеселый смешок. Его лицо. Вот что имеет первостепенное значение. Даже спустя месяц, после всего того, что он учинил, Романа заботит лишь его уязвленное достоинство.

— Буду ждать. Юристу я сказала, что ни на что не претендовать не собираюсь. А второй вопрос…

В этот момент раздается мягкий стук открывшейся двери, и я машинально на него оборачиваюсь. На пороге в своем обычном прикиде развратной секретарши стоит Елисеева. При виде меня ее идеально ровные брови подпрыгивают вверх, губы плотно сжимаются. Могла бы я улыбаться, обязательно бы ей улыбнулась. Да-да, дорогуша. Я снова к вам.

— Алиса, зайди позже, — распоряжается Роман.

Не издав ни звука, Елисеева пятится назад и исчезает за захлопнувшейся дверью.

Благодаря этой секундной зарисовке мне неожиданно становится ясно, что они переспали. Даже если Роман не делал этого до нашего с ним расставания, то теперь в их связи нет никаких сомнений. Это стало понятно по тому, как она без стука вломилась к нему в кабинет, и тому, как смягчился его голос.

От этого знания я не испытываю ни укола призрачной ревности, ни желания узнать, было ли между ними что-то, когда мы еще могли называться мужем и женой. Расстаться было абсолютно верным решением. В браке, да и вообще в отношениях нет места равнодушию.

Роман смотрит на меня с удовлетворением и вызовом. Он хотел, чтобы я знала. Тут он промахнулся. Я знаю и мне все равно.

— Второе, что я хотела обсудить, это Матвей, — продолжаю я. — Перестань портить ему жизнь. Мы оба наказаны. Тебе пора остановиться.

— И как я, по-твоему, порчу ему жизнь?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Эти слухи, которые ты распустил о его шпионаже.

Роман насмешливо фыркает.

— Так это я еще в суд не подал.

Рот наполняет горько-вяжущий вкус, и отчего-то начинает колоть между лопатками. Эмоции, которые, как я думала, не способны ожить, снова поднимают голову. О чем он? Какой на хрен суд? Зачем? Это ведь… Нет, это просто в голове не укладывается.

— Перестань издеваться, — от растерянности мне плохо удается подбирать слова. Правильные фразы ускользают, оставляя после себя лишь бессвязности: — Хватит, слышишь… Это не смешно.

— Не смешно, это когда твоя жена трахается с твоим малолетним сотрудником, — зло цедит он.

— Ты прав, — теперь слова напротив, выбегают одно за другим, сливаясь с отчаянный шепот. — Это я трахалась с ним. Это моя вина. Это мне нужно было вести себя по-другому. Я была замужем. Поэтому разбирайся со мной, а его оставь в покое.

Роман молчит, но на его скулах отчетливо проступают желваки. Может быть ему не нравится то, что я пытаюсь защитить Матвея, или взбесило то, что я так запросто произнесла это слово. Трахалась. В любом случае я не могу себя остановить. Нужно заставить его прекратить все это.

— Ему всего двадцать три. Многие в его возрасте совершают ошибки. Не порть мальчишке жизнь… Он ведь ее только начинает… — Сделав паузу, я смотрю на него с мольбой. — Ром, ты же живой человек… Очнись. Поступи по-человечески.

— Я тебя честно предупредил, Стелла. Милосердия для предателей во мне нет.

— Мы черт возьми никуда не выходим! — взвизгиваю я. — Никто о нас не знает… Чего тебе еще нужно?

— Ты меня, похоже, не поняла, — выплевывает Роман, сжимая и разжимая пальцы. — Житья вам не будет. Я ни на каких условиях не собирался благословлять ваше тихое счастье и меня не устраивает, что бывшая жена позорит мое имя, спутавшись с сопляком. Поживи одна как положено, и через полгода-полтора заведи себе нормальные отношения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты хочешь мне диктовать, когда и с кем мне встречаться?

— Ну ты же пришла мне диктовать, как поступать с сотрудником, который меня предал.

Ком из дремавших потрясений, страхов и отчаяния начинает бешено вращаться внутри меня, провоцируя неконтролируемую дрожь. Зря я думала, что меня ничем нельзя выбить из колеи. Потому что сейчас, в эту самую секунду, я падаю навзничь и ломаюсь. Я до последнего надеялась, что остается шанс… Что картина сложится, и все чудесным образом наладится. Ни черта. Сейчас это стало ясно как день.

— Я уеду, ясно? — хриплю я, зажимая трясущиеся пальцы в кулаки. — Мне предложили работу в Питере. Я уеду туда при условии, что ты оставишь Матвея в покое. Не будет никаких судов, интриг и метки предателя. Ты дашь ему нормально жить. Только на этих условиях.

— Не в твоем положении диктовать мне…

— Ни хрена, — перебиваю я. — Мне терять нечего. Боишься, что я изваляю твое имя в грязи? Я это сделаю. Обойду все самые паршивые редакции, дам интервью везде, где меня захотят выслушать и расскажу, как я изменяла тебе на столе с сотрудником, который даже университет не успел окончить. Буду плакать на камеры, рассказывая, в какую ярость ты пришел от этой новости и как нанял человека, который его избил. Возможно, я ничего не докажу, да… Твой приятель Скворечников наверняка подсуетился. Но вони будет очень много и фамилия «Родинский» станет синонимом рогоносца.

— И за клевету по миру пойдешь, — гневно рявкает Роман, наваливаясь грудью на стол.

— Возможно. А возможно и нет. В любом случае, наш любовный треугольник без внимания не останется.

Мы сверлим друга друга взглядами. Каждый отчаянно желает выиграть, хотя мы оба знаем, что победителей среди нас нет. Есть двое проигравшихся в пух и прах.

— Смотрю на тебя и думаю, — наконец говорит он. — Почему я раньше не замечал, что ты ненормальная?

Приходит мой черед усмехаться.

— Так может стоило лучше смотреть. Ответ мне нужен сейчас. Ты перестанешь обвинять Матвея в том, чего он не делал, и закончишь фабриковать дела. Вообще забудешь о том, что он когда-либо существовал.

Роман смотрит на меня, прищурившись. Его ноздри раздраженно трепещут, пока он принимает окончательное решение. Быстро думать ему обычно не составляло труда.

— На этой неделе оформим развод, а потом уезжай из Москвы, — тихо и до странности спокойно произносит он. Так он разговаривал со мной раньше. — Посиди год без шума, а потом делай что хочешь. О тебе как о моей жене к тому времени все забудут. Может, кого-нибудь нормального встретишь. Вряд ли ты собиралась рожать от пиздюка-нищеброда.

— Мои будущие дети — это уже не твое дело, — говорю я, поднимаясь. — Пожелала бы тебе хорошего дня, но, боюсь, не хочу.

Из кабинета я выхожу, стремительно теряя зрение. Стены перед глазами дрожат и тают, и лишь серебристое пятно лифта, маячащее впереди, не дает мне сбиться с курса. Я слышу, как Ирина роняет безликое «До свидания», но не пытаюсь даже пошевелить ртом. Еще совсем немного продержаться. Дойти до машины, потянуть на себя ручку и опуститься на нагретое солнцем сиденье. Там ногам не нужно будет меня держать. Там никто меня не увидит.

Я пялюсь в лобовое стекло не менее десяти минут, и все это время по лицу текут слезы. Смахиваю их одну за другой, пока ладонь не становится мокрой. Странно, что никак не перестанут. Внутри такая сухость и пустота.

Я нащупываю в подлокотнике салфетку, промакиваю глаза, вытираю руки. Телефон. Нужно позвонить. Нахожу номер Разумеева в списке вызовов и нажимаю зеленую кнопку. Он связался со мной позавчера. Справился, как настроение и между делом поинтересовался, не надумала ли я взять его проект. До него тоже дошли слухи о том, что я больше не работаю на Родинского.

— Я согласна, Аркадий, — говорю я без прелюдий, заслышав деловитое «алло». — Только с одним условием.