55

— А там ты жить где будешь, Стеллусь? Квартиру тебе дадут?

В голосе мамы прочитывается волнение, которое она тщетно пытается замаскировать мягкостью. Сначала брат переехал в Австралию, теперь я улетаю в Питер. Она жутко боится остаться одна.

— Конечно, дадут, мам. По прилете пришлю тебе фотографии. От офиса десять минут ходьбы, две спальни. Сможешь приезжать ко мне, когда будет время.

— Ты вещи собрала уже?

Я кошусь на два огромных чемодана, разложенных посреди гостиной. Третий день заталкиваю в них одежду, выкладываю и загружаю более подходящую, чтобы потом повторить тот же маневр снова. Я ни разу не переезжала в другой город. Понятия не имею, сколько всего мне может там понадобится. Климат в Санкт-Петербурге холоднее, чем в Москве, а еще часто идут дожди… Положить еще один плащ? Или парку?

До сих пор не верится. Я переезжаю.

— Почти закончила. До вылета успею.

— Я тебя проводить-то могу?

— Не нужно, мам, — как можно деликатнее произношу я, чтобы ее не обидеть. — Самолет рано утром. Я к тебе вечером заеду и как следует попрощаемся.

Повисает пауза. То ли мама все-таки обиделась, то ли хочет спросить что-то важное. Выясняется, что второе.

— А что с разводом?

— С разводом все отлично. В смысле, меньше, чем через месяц я стану официально свободной.

Как Роман и обещал, его юрист связался со мной на следующий день. Процедура подачи заявлений прошла через интернет, и нам даже не пришлось встречаться. Еще Виктор, как зовут адвоката, оповестил, что Роман Анатольевич оставляет мне машину, и в течение месяца перечислит отступные за дом.

Все, на что меня хватило — это слегка удивиться. Со мной Роман никогда не вел себя скупо, но я была уверена, что в разводе ему захочется меня растоптать. Но нет. Наверное, с новостью о моем отъезде к нему наконец пришло успокоение. Для него это было действительно важно — не допустить слухов, порочащих его репутацию самодержца.

В день, когда мы подали заявление, сразу в нескольких интернет-порталах вышли статьи о том, что влиятельный российский бизнесмен Роман Родинский разводится после шести лет брака. Везде непременно указывается, что детей у нас не было. Возможно, именно этот факт и призван объяснить причину нашего расставания.

— Ну тебя хоть кто-нибудь проводит?

— Мам, у меня второй звонок, — вру я, подходя к окну. — Позже созвонимся, ладно?

Никто меня не проводит. Таня с Игнатом предлагали отвезти, но я отказалась. Зачем? Есть же такси.

Рука с погасшим телефоном опадает вниз, но глаза никак не могут оторваться от изображения во стеклом. Это полоска солнца, упавшая на соседний дом. Искрящаяся, теплая, превратившая выщербленный кирпич в золотой слиток. Эксклюзивная московская зарисовка. В Питере такой не будет. Там будет что-то свое, но именно этой магии больше не повторится.

Я смахиваю нечаянно просочившуюся слезу и, глубоко вздохнув, разворачиваюсь к чемоданам. Пора уже определиться с содержимым. Два плаща или плащ и парку?

И чего я так заморачиваюсь? Питерские магазины ничем не уступают московским, а деньги, у меня, к счастью, есть. Только деньги у тебя и есть, — ехидно подсказывает внутренний голос.

Запасная зарядка, три килограмма косметики — после тридцати без десяти-ступенчатого ухода никуда. Надавив руками на крышку, я чиркаю замком. Первый чемодан готов. Перевожу взгляд на второй, и получаю сокрушительный удар по нервам. В дверь звонят.

Я не жила в этой квартире целых шесть лет. Кто может меня навещать? Таня не появилась бы без предупреждения, с мамой я только что поговорила. Роман…нет, исключено.

Сердце бешено молотит весь мой путь до двери. Подпрыгивает и взвивается, когда, открыв ее, я встречаюсь лицом к лицу с посетителем.

Это Матвей. Его лицо такое же бледное как и в самый ужасный день в моей жизни, но глаза живые. Они яркие и лихорадочно блестят.

— Привет… Мне нужно войти.

В груди становится так туго, будто каждый находящийся в ней орган резко увеличился в размере и стал давить один на другой. А я-то думала, что самое паршивое уже позади. Его глаза, сверкающие решимостью и надеждой, красивое лицо, знакомое до мелочей, напряжение в позе и его запах, который я почувствовала, еще не успев открыть дверь. Новая изощренная пытка.

Я не могу ему отказать, поэтому просто пячусь назад, пока Матвей заходит в квартиру. Можно было догадаться, что он появится. Он знает адрес. Был здесь со мной.

Мое отступление ограничивается прихожей. Дальше я его не пущу, иначе все было зря. Я ведь тоже не стальная. Чуть больше шагов назад, чуть больше вольностей и переглядываний — и я сдамся. О, как часто я представляла это за последние несколько дней! Сдаться. Закрыть глаза на злопыхания внешнего мира и снова впустить Матвея в свою жизнь. Это как прервать изнурительное голодание, которое истощило тело до выступающих костей. Выпить ледяной воды после того как пробежал марафон под палящим солнцем. Упасть в объятия, когда, казалось, весь мир тебя ненавидит.

— Тебе нужно сказать то, что ты хочешь, а потом придется уйти. Мой рейс завтра утром, а я еще не до конца собралась.

Это мучительно — продолжать делать ему больно. Выставлять его из своей квартиры, как будто в мире есть хоть что-то важнее, чем он.

Матвей лезет в карман джинсов. Его рука проскальзывает легко, потому что он сильно похудел и вещи на нем болтаются. Я машинально слежу за его движениями — оторваться попросту нет сил. Что-то красное вспыхивает у него между пальцами и приобретает форму прямоугольника на его раскрытой ладони.

Увиденное лишает меня возможности дышать. Кольцо. Он притащил кольцо.

— Стелла… Выходи за меня, — его голос хриплый и сбивчивый, глаза впились в мои. — Если ты не веришь, что все серьезно… Это доказательство. Для меня брак — это серьезно. Навсегда. Здесь и сейчас я тебе говорю, что не захочу никого другого… Что ты для меня всегда будешь той самой… Такой же, какой я увидел тебя в первый день… Самой красивой из женщин. Годы этого не изменят… Потому что я люблю тебя всю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ты спятил, Матвей… — сиплю я, глядя на знакомое золотое тиснение в бархатных внутренностях. Обручальное кольцо, подаренное Романом, принадлежало этому ювелирному дому. — Верни его… Это огромные деньги.

— Стелла… Я серьезно. Выходи за меня.

Я продолжаю ошарашенно смотреть на его ладонь. Он потратил все, что у него есть.

— Перестань. Я не выйду. Тебе нужно его вернуть.

Матвей так резко и быстро шагает ко мне, что я не успеваю отшатнуться. Его раскаленные пальцы перехватывают мою ладонь и вталкивают в нее коробку.

— Можешь выбросить, если захочешь. Оно твое… Для тебя.

Зубы начинают отбивать чечетку, пытаясь сдержать подступающие рыдания. Я снова как одержимая мотаю головой. Меня сразила немая истерика. Разрушительных чувств так много, что им тесно в теле, и они с каждой секундой завоевывают для себя все больше места, забираясь туда, куда не должны. Жалят мозг, сочатся наружу сквозь ушные раковины. Поэтому в ушах стоит такой невыносимый гул и начинает раскалываться голова.

Серая толстовка Матвея отдаляется, теперь виден только ее капюшон. Дверь громко хлопает, и одновременно с этим тело складывается пополам, извергая из себя громкое всхлипывание. За ним еще одно и еще. Глупый романтичный мальчишка. У тебя еще будет столько всего… Столько…А ты потратил на это кольцо все свои деньги.