Глава 25. Не замерзай
От злости, хотелось кричать. Васильев в очередной раз обвел меня вокруг пальца! И я в очередной раз убедилась в том, какая он сволочь! Мало того, что потратила на него весь вечер, так теперь домой пришлось идти в полной темноте, да еще и по дождю. Последний, кстати, разгулялся на славу. То и дело в небе сверкала молния. От всего происходящего вокруг было не по себе.
Как назло, единственный фонарь, освещающий эту часть парка, разбили какие-то хулиганы. И теперь тени деревьев и кустов смотрелись еще более враждебными и устрашающими. Казалось, в любую минуту из-за угла выпрыгнет маньяк и разделает меня как ягненка. Хорошо, что его поймали… А если Хан прав, и душегуб еще на свободе?
Под ложечкой противно засосало.
Что-то хрустнуло за спиной, послышались чьи-то тяжелые шаги. Я вздрогнула, кожа стало ледяной от выступивших капелек пота. Прибавила шаг, перехватив поудобнее сумку. Она была как назло тяжелой. В ней лежал ноутбук, который я утром забрала с ремонта. Побоялась оставлять его на ночь в машине.
Чем быстрее я шла, тем громче были шаги за спиной. Сердце замерло от страха, кода вдруг чья-то рука накрыла мое плечо и резко выдернула сумку из моих рук.
– Чего по темноте одна ходишь?! – раздалось за спиной недовольное.
Обернувшись, выдохнула в облегчении. Прикрыла глаза, чтобы выровнять дыхание и дать испуганному сердцу забиться снова.
– Ты совсем идиот?! Кто так подкрадывается? – пытаюсь отобрать у Хана свою сумку, но он не дает.
– Еще и тяжести такие таскаешь, – бурчит недовольно. Окинув меня придирчивым взглядом, хмурится.
– Ты где была?! Я прождал тебя три часа!
Я только сейчас поняла, что он мокрый до нитки. Ткань его куртки стала темной от воды, она была промокшей насквозь. С черных волос капали ручейки, падая на лицо и плечи. От влаги его черные ресницы слиплись, и сейчас Хан был еще красивее, чем обычно. В груди екнуло.
– Ты пробыл здесь все это время? – до меня только что стало доходить. Он выглядел таким замерзшим и уставшим… и злым.
– А где мне еще быть?! Стрекоза, ей богу, для чего тебе телефон, если ты постоянно держишь его выключенным?!
Я до сих пор не могу прийти в себя. Одна мысль о том, что он прождал меня здесь три часа, лишает дара речи. Еще никто и никогда не ждал меня так… преданно.
– Разве… тебя не предупредили, что я не смогу прийти? – проговорила осторожно, в глубине души уже понимая степень «сволочизма» Васильева.
Богдан нахмурился непонимающе.
– Кто меня должен был предупредить?
Мне вдруг снова захотелось плакать. Дурочка ты, Дашка. Веришь словам Васильева, ведешься на его пророчества по поводу Хана. А ведь этот кареглазый наглец делает все для тебя, но ты ничего хорошего в упор не видишь.
Он продолжал смотреть на меня вопросительно. Я сделала шаг, и обняла его. Мне тут же стало холодно… он был таким мокрым.
– Прости меня, Хан. Я, правда, хотела прийти, собиралась полдня на свидание. И пыталась тебя предупредить, но вышло, как вышло.
Его руки смыкаются на моих плечах. Он притягивает меня к себе, и сейчас я слышу, как громко и часто бьется его сердце.
– Не переживай, фигня все это. Главное, что ты пришла, – отстранившись, заглядывает в мои глаза. И сейчас в его карих омутах столько нежности, что мое сердце делает остановку.
– Хан…
– М-м-м, – улыбается.
– Перестань так смотреть, а то я начинаю влюбляться, – слетает хриплое, и только когда произношу это, понимаю, что сказала.
Он усмехается довольно, проводит пальцами по скулам.
– Давай уже быстрее влюбляйся, Стрекоза. Догоняй меня!
Хан тянется губами к моим, но вдруг начинает кашлять. Отвернувшись, откашливается, и смачно чихает.
– Черт, – стонет раздраженно.
А когда он поворачивается ко мне, я замечаю то, какие красные у него глаза. Он шумно втягивает воздух носом.
– Тут так холодно, – трет плечи.
Я подаюсь вперед и кладу ладонь на его лоб.
– Кипяток! Да у тебя жар!
Хан хмурится.
– Конечно, я тут проторчал три часа, – бурчит недовольно, устало опуская голову мне на плечо.
Вот тебе и свидание. Просто отлично!
– Почему ты все это время стоял под дождем?! Почему не ждал меня в машине?
Богдан отстраняется, с обидой смотря мне в глаза.
– Ты сама сказала, что она тебя раздражает! Что я мажор и не похож ни на кого из местных. Хотел стать обычным, таким как все, – на последней фразе он так смешно замолкает. Пытается подобрать слова, но его монолог прерывает очередной приступ чихания.
Мне захотелось его треснуть.
– Побыл обычным? Теперь лечиться придется, ну и глупый же ты! Пошли!
***
На самом деле я была напугана. Когда мы добрались до моего дома и зашли во флигель, он был бледным, промокшим и горячим как раскаленные угли! Я завела его в комнату, и как только выпустила, он упал на подушку, и застонал.
– Стрекоза, до чего же утомительным вышло первое свидание, – протянул еле слышно. Я видела, что силы покидают его.
– Лежи здесь и никуда не уходи, понял?
Он что-то пробурчал в ответ и затих, съежившись в комочек.
Да куда он уйдет? В таком состоянии, Хан вряд ли с кровати встанет.
Забежав в дом, схватила из шкафа аптечку. Немного подумав, пробралась в комнату деда. Дедушка спал, и я действовала максимально тихо. Включив на телефоне фонарик, принялась рыться в шкафу. Помню, у него было пара новых футболок, которые я покупала в столице и одни новые спортивные штаны. Как раз, то, что нужно.
Спустя минут пять упорных поисков, я таки нахожу искомое. Зажав рукой одежду, осторожно выбираюсь в коридор. И схватив аптечку, несусь со всех ног во флигель.
– Эй, вставай, соня. Нужно переодеться.
Хан что-то бурчит, но послушно принимает сидячее положение. Только это все, на что он оказывается способен. Его красные щеки пугают меня, но я стараюсь гнать прочь все мысли. Стянув с него влажную футболку, надеваю новую дедушкину. По размеру она ему немного велика, но это к лучшему.
– Хан.
– М-м-м, – мычит, сидя с закрытыми глазами.
– Нужно переодеть штаны. Ты хочешь, чтобы это сделала я?
Я могу это сделать, но не хочу, ставить его в неловкое положение. Богдан открывает глаза, смотрит на меня удивленно.
– Нет, я сам, – кивает, пытаясь подняться с кровати. Мне приходится поддерживать его, чтобы он не упал. Кое-как, переодев нижнюю часть одежды, опускается обратно на кровать.
Всунув градусник, забираю его вещи и вывешиваю на сушке под навесом. Дождь уже стих, и, несмотря на влагу, к утру все должно высохнуть.
Когда я возвращаюсь к нему, градусник показывает «тридцать девять и один».
Ох, дело приобретает серьезный оборот. Порыскав в аптечке, заставляю Хана выпить таблетку парацетамола. Он кривится, пока глотает ее. Выглядит таким несчастным, словно я подсунула ему что-то невероятно противное.
Сейчас он еще больше похож на маленького мальчишку. Такой беззащитный и больной. И даже в дедушкином наряде Хан невероятно красивый… Более того, в этой одежде он более гармонично смотрится в моем доме. Хан стал таким домашним и родным.
Смеюсь, вспоминая его фразу, сказанную мне в парке. Пришел пешком лишь для того, чтобы я не злилась… Хотел быть похожим на всех. В груди екает. Ради меня провел весь вечер под дождем… Пока я с этим придурком Васильевым танцевала.
Заварив чай с лимоном и медом, возвращаюсь во флигель. Бужу Хана и заставляю его выпить напиток. Он, наконец-то, просыпается, но все еще выглядит очень уставшим и больным. Нездоровый румянец еще ярче сияет на его щеках.
– Черт, поднялась еще, – трясу градусник, увидев жуткую цифру в тридцать восемь и пять.
Хан не ворчит и не юморит, как всегда. Видимо сил пока не хватает.
Что же делать? Опускаю глаза на ампулы с лекарством. Пару месяцев назад серьезно заболела Маруся. Герпесная ангина дала ей температуру под сорок градусов. Пришлось вызывать скорую, которую мы ждали несколько часов. Это были самые страшные несколько часов в моей жизни. Но приехавший по вызову фельдшер успокоил меня и рассказал, как колоть литическую смесь и какие лекарства в нее входят.
Хан в очередной раз тихо застонал, чем подогрел мою решимость.
Открыв ампулы, набрала в шприц лекарство. Подошла к дивану.
– Стягивай трусы, – произнесла требовательно.
Богдан распахнул глаза и с удивлением уставился на меня.
– Эй, Стрекоза, тормози! Я, конечно, рад оголиться для тебя, но не в такой ситуации. Я сейчас мало на что спосо…
Не успевает договорить, я стягиваю вниз резинку его штанов.
– Эй, я чувствую себя использованным!
– Хватит выпендриваться, Хан. Сейчас я просто медсестра, и я должна сделать тебе укол.
Он послушно ложится на живот, но в последний момент оборачивается. На пересохших от температуры губах искрится улыбка.
– Медсестричка… А мне нравится! Только если все не закончится так, когда ты играла роль полицейской, в первой нашей встрече.
Я выпускаю воздух из шприца. Он выглядит напуганным.
– Ты уверена, что мы не можем обойтись таблетками?
– Я дала тебе одну час назад, температура «тридцать девять и пять». Нужно колоть литическую, иначе ты сгоришь. Скорую ждать долго.
Он покорно ложится на диван. Я забираюсь сверху и усаживаюсь на его бедра. А задница у него, на самом деле, что надо… Стоп, Даша! Стыдно думать о таком, когда жизнь человека в опасности! Но, с другой стороны, глупо не признать очевидное. Даже задница у Хана идеальна.
– Ты точно умеешь? – раздается его приглушенный голос.
– Ты чего, я половине деревни делала. Правда, были случаи…
На этих словах вбиваю иглу в ягодицу. Он вздрагивает.
– Ай! Какие случаи?! – кричит, резко приобретая силу голоса.
Пока неспешно выдавливаю лекарство, пытаюсь придумать что-нибудь пострашнее.
– Ну, один раз я попала в нерв и у парня на месяц отказала нога…
– Ты в своем уме?! Убери свои руки!
Вытащив шприц, придавливаю ранку ваткой.
– Все, можешь не благодарить.
Натянув его белье обратно, я поднимаюсь с дивана и подхожу к столу. Не могу ничего сделать с собой, губы так и растягиваются в улыбке. Он переворачивается на спину, прижимая пальцами место укола. Обиженно косится на меня.
– Я теперь умру?
Пожимаю плечами.
– Мы все когда-нибудь умрем, Хан.
***
Он так сильно дрожит, что кажется, будто под одеялом сотни кузнечиков танцуют мошпит. Я сижу в кресле, будто на иголках. Но всячески сдерживаю себя, чтобы не сорваться к нему. Все-таки, это вредная заноза Хан, не стоит забывать об этом.
– Даш.
– М-м-м.
Он выглядывает из-под одеяла.
– Почему тут так холодно?
А глаза то какие печальные!
Черт ну что за человек такой? Заболеть нормально не может.
Поднявшись с кресла, приближаюсь к нему.
– Двигайся.
Он перекатывается к стенке, я забираюсь под одеяло. Повернувшись, обнимаю за плечи, стараясь согреть. Он дрожит так сильно, что его дрожь передается и мне. Но мало по малу она стихает, его ладони становятся теплыми, а после и вовсе горячими.
– Спазм убрали, теперь будет спадать, – произношу в тишине.
Он молчит. Зарывается носом мне в волосы, обнимая за талию, прижимает к себе. Я хочу было возразить, но он такой бледный, такой больной… и такой красивый… В конце концов, это из-за меня Хан пострадал.
– Ты была с ним, – раздается вдруг его хриплый голос.
Я прикрываю глаза. Знаю, что должна признаться, но не хочу делать ему больно. Чувствую себя виноватой.
– Не разговаривай.
– Он спешит передать дело в Москву. Уже доложил, куда только можно, будто мы маньяка поймали. Идиот… и где его мозги?
– Но ведь в доме у Вани нашли труп…
Хан немного поднимается, и, положив руку мне под голову, устраивается поудобней. Теперь я, словно лежу на нем, прижимаясь боком к его горячему телу.
– Он этот труп нашел в заброшке у склада. Малохольный шизик, забрал его и обрезал волосы у девчонки. Сделал свои картины. Художник, блин. Он чокнутый и странный, но он не убийца.
– Почему тогда Васильев стоит на своем?
Хан опускает голову и сейчас его глаза смотрят на меня в упор.
– Я не отдам тебя ему, Стрекоза.
Его шепот мурашками по коже.
Он сейчас так близко, и его губы так маняще прекрасны…это слишком волнительно.
Я отворачиваюсь.
– Отдам – не отдам. Я вам что, вещь чтоли? Спи, давай, больно разговорчивый стал.
Несколько минут мы лежим в тишине. И я радуюсь тому, что здесь темно и Хану не видно моих раскрасневшихся щек.
– Ты знаешь, я в детстве ненавидел болеть, – его дыхание ласкает мою шею. – Меня отец сразу спихивал в свою клинику. И я вечно валялся в одиночестве… Но сейчас… Я, наконец, понял, как это прикольно, когда о тебе заботятся.
Я поворачиваюсь, и смотрю на него внимательно. Как мало он получил любви… как мало нежности дали ему родители.
Богдан двигается вперед, пока его лоб не упирается в мой. Я пытаюсь отстраниться, но его ладонь сжимается на моем предплечье.
– Стой. Давай просто полежим так…
Я прикрываю глаза, отдаваясь моменту. Мое сердце стучит так громко, что я больше не слышу тишину. И в то же время я понимаю, что мне нравится быть рядом с ним.
Рука Хана опускается ниже, накрывая мои бедра.
– Хан, по краю ходишь…
Молчит.
– Хан…
Делает вид, будто уснул? Решил, что самый хитрый? Ну ладно…
Осторожно выпутываюсь из его рук, пытаясь подняться. Но его ладонь тут же смыкается на моем запястье.
– Ты куда?
– Я не могу тут оставаться, дедушка увидит.
Он тянет на себя, заставляя снова устроиться рядом с ним. Руки Хана тут же смыкаются на мне.
– Нет, останься со мной…
Что ж, лучше не спорить. Этот упрямец ведь от своего не отступиться.
– Даш, – шепчет, когда я поворачиваюсь к нему лицом. Хан прижимает меня к себе так, что мой нос утыкается в основание его шеи.
– Чего? (3303c)
– А что если я никогда не поправлюсь?
Приподнявшись на локтях, всматриваюсь в его лицо. Выглядит он уже намного лучше. Кладу ладонь ему на лоб и тут же шлепаю ей.
– Да у тебя уже жар спал! Спи, давай!