103

— Твою мать! — округлила глаза Евка. — Как она быстро-то! И когда только успела!

— Она беременна от Скворцова. И там без вариантов.

— В каком смысле?

— В том, что не было у них ничего с Русланом. Совсем.

— Вот врушка-то, а, — покачала головой Евка. — Но она ведь рассчитывала на то, что будет.

— Конечно, рассчитывала.

— И тебя ещё коза белобрысая использовала. Ты её к себе пожить пустила, а она спектакль этот разыграла, как по нотам.

— Ноль осуждения, Ев. Ноль. Для неё Ожик как для тебя Жеже — вечная боль. У них всё было хорошо, а потом он её бросил. Примерно, как ты Антона. Не было у него чувств к ней, и ничего с этим не поделаешь. А у неё к нему — были. И эта рана никак не хотела затягиваться.

— Ну она сама ей затягиваться и не позволяла. Видеть его каждый день, работать с ним — это мазохизм тот ещё, — сказала Ева. — Странно, что он её просто к херам собачьим не уволил. Должность дал. Носится с ней как с хрустальной вазой.

— Не странно. Чувствовал бы себя виноватым — уволил бы. Зачем ему это постоянное напоминание о том, как плохо он поступил. А Ожик нормально поступил. Он был влюблён, но остыл. Не до глухого равнодушия, но достаточно. Хотя её «торчание» в моём кабинете, когда мы подружились, слегка и стало выводить его из себя. Но он остыл, а она не остыла. Увы. Это была её отчаянная попытка «уехать в Париж» — разобраться к себе. Убедиться, что ничего у них уже не получится и отпустить.

— Отпустила? — вздохнула Бертье, уже без явной неприязни, хотя и трудно за неё Еву винить.

— Жизнь всё расставила по своим местам.

— Вернётся к Скворцову? Простит измену?

— Он ей не изменил. Можно сказать, не успел. Но, может, как он уверяет, и не собирался. Девчонка, с которой он в ресторан пришёл, не его. Товарищ подозревал её в неверности, попросил Андрея с ней якобы замутить. Тут, конечно, вопрос — насколько далеко пошёл бы Скворцов, хотя, по сути, оказался заложником ситуации. А с Ожиком у Альбины — всё. Но нам она и так ничего была не должна. Ни мне, ни тебе, — встала я. — Пошли уже, а то задницу отморозишь.

Я была в спортивном, штанах и кофте, да и то на каменных ступеньках сиделось не очень, а Евке в коротком платьице с курточкой и подавно.

Бертье поднялась и поплелась следом.

— Ну в принципе, да, — сказала она, когда мы повернули от базилики на одну из узких улочек. — Кто из нас без греха. Каждый борется за своё счастье, как может. У меня она ничего не забирала. Ни у кого не забирала. Я понимаю, да, — обернулась она лицом к собору и какое-то время шла спиной.

На постаменте перед фасадом стояли две конных статуи: Жанны Д’Арк и Людовика Святого.

И я обычно смотрела на Орлеанскую деву, девятнадцатилетнюю девчонку, сначала сожжённую заживо, а потом этими же людьми оправданную и канонизированную.

А Ева — на мужика с мечом в руке, много чего понастроившего и умершего от поноса.