104

Я мало что знала о Париже, и знала бы ещё меньше, если бы Евка не таскала меня сюда из Гавра порой по нескольку раз в месяц и не делилась всем, что влюблённая в этот город с детства, знала сама. Но я знала, о чём она думает с того дня, как вернулась, куда бы в этот момент ни смотрела.

О том, что Париж её больше не лечит.

Он заговаривает ей зубы, баюкает в объятиях улиц и площадей, манит запахами горячих жареных каштанов, но все его сказки теперь не только о любви, они об утрате и надежде.

— Иди сюда… иди на перекрёсток… моих больших и неуклюжих рук, — процитировала я Маяковского. — Не хочешь? Оставайся и зимуй… и это оскорбление на общий счёт нанижем… Я всё равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоём с Парижем.

Пусть выражать свои чувства, как Маяковский, умеют не все, и любить как он: не коробку конфет, а десять, не лотерейный билет, а весь тираж, не просто цветы, а столько букетов, что хватит на десятки лет даже после его смерти. Но мы же знаем: если мужчина хочет, его ничто не остановит.

Не придётся ни заманивать его обманом в постель, ни гадать о его намерениях — он их озвучит.

— Как же хочется уже поступков, а не слов, — выдохнула Евка и пошла рядом со мной вниз по мощёной улице.

Мимо закрытых с утра кафе с типично французскими цветными и полосатыми красно-белыми «козырьками». Мимо табличек с именами не только импрессионистов — молодых, талантливых, нищих художников, что в девятнадцатом веке облюбовали этот холм, — здесь столовались Шарль Азнавур и Фрэнк Синатра, пела Воробышек Парижа — Эдит Пиаф.

Мимо бывшего бенедиктинского аббатства, через площадь Тертр, где и сейчас собираются художники, ещё пустую, ещё не пьянящую ароматами румяных стейков, варёных мидий и свежайших устриц, что здесь продают сильно дешевле, чем в «Эхо».

Я поймала себя на мысли, что после звонка из травматологии, встречей со Славой, дочерью и всех пережитых за такой короткий период событий, улетела в Париж слегка в шоковом состоянии, но, наконец, стала отходить. И невыносимо скучать.

Как бы я хотела идти сейчас со Славой. Чтобы он крепко держал меня за руку. И чтобы Ева рассказывала нам всё, что она знала про каждый уголок этого холма.

С Бертье мы всегда шли здесь медленно, даже когда она молчала. Сегодня особенно, чтобы вдоволь насладиться парижским утром, а затем поехать к Жерому в больницу.

— Ну, этим тебя и покорил Жером. Поступками, а не словами, — невольно вспомнила я о прекрасном и ужасном Жеже, что не любил Монмартр и виды сверху. И Париж не любил, особенно летом. Ему были милее Нормандия и суровое Северное море.

— И вот что из этого вышло, — улыбнулась Евка.

— А давно здесь поставили картины Ван Гога? — удивилась я, шагая вдоль какой-то неоштукатуренной стены. — Мне кажется, прошлый раз их не было.

— Может быть, уже не помню. Мне кажется, они стояли здесь всегда.