106

Жером стоял лицом к окну, прижимая к уху телефон. И больничная рубаха, что у них здесь почему-то завязывали на спине, предоставляла всем желающим возможность оценить стройные волосатые ноги Жеже, бледную упругую задницу и загорелую спину, единственную прикрытую легкомысленными бантиками тряпичных завязок.

Ева лишь развела руками, когда он повернулся.

Жером сделал тот же жест, только куда более эмоционально, прижав телефон к уху плечом.

Чёрт, я и забыла, какой он рослый, по-мужски широкоплечий, но при этом худой.

И красивый. Чертовски красивый, что бы я ни говорила Славе. По-настоящему красивый, без смазливой приторности, особенно сейчас, мужественно страдающий и покрытый уже желтеющими синяками. Нежная, хрупкая Ева, в платьице до колен и без косметики рядом с ним выглядела женственной, как никогда, и очень ему шла.

Они потрясающе смотрелись вместе: девочка с ореховыми глазами и пленённый ею француз.

— Ну так я и думала, — сказала Евка мне, не Жеже, судя как минимум по русскому языку.

— Ты о чём? — не поняла я.

— Рёбра у него не сломаны.

И пока Жеже что-то говорил в трубку (я не понимала ни слова беглой французской речи, а тревожно-бархатной речи Жерома — особенно), Бертье вслух озвучила мне то, о чём я уже и так догадалась.

— Чёртов манипулятор, — закончила она сладенькой улыбочкой, что никак не вязалась со словами.

На то и было рассчитано: Жеже понимал в нашей разговорной тарабарщине не больше, чем я в его элизиях и прононсе.

— Думаешь, если бы он знал, что ты и так прилетишь, не ввязался бы в драку? — спросила я вполголоса.

— Конечно, нет, — всё также сладенько улыбалась, глядя на Жеже, Евка. — Он в неё и не ввязывался, а получил заслуженных пиздюлей от мужа бабы, с которой завёл интрижку. А теперь лежит тут несчастный, со своими двумя царапинами, словно у него все кости переломаны. И все с ним носятся.

— А нос? Его шикарный нос? На нём же был этот ужасный гипс.

— Ну, нос, ему немножко повредили, да. А рёбра — нет. В общем, как обычно, больше придуривается, — усмехнулась она. — Но мы усердно делаем вид, что ничего не понимаем. Пусть наслаждается.

Дальше сцена мне напомнила «чудесное выздоровление» Карлсона.

— Случилось чудо! Друг спас жизнь друга! — радостно воскликнул Жеже, кинув на кровать телефон. Примерно, как Карлсон, срывая с головы повязку.

Что он сказал на самом деле — понятия не имею. Идиоматический французский я понимала ещё хуже, чем разговорный. Но что-то вроде: «Дорогая, ты меня спасла! Я знал, что с твоим приездом, мне сразу станет лучше».

На что Евка ответила: «Теперь тебе полагается пошалить?».

Этот притворщик её тут же откровенно облапил, не стесняясь ни меня, ни медсестры, что вошла по каким-то своим медсестринским делам. И Бертье ему позволила с тем откровенным цинизмом, которого ей до этого так не хватало в их отношениях.

Ничего не понял только Жером — насколько она изменилась.

Он её изменил. Немного Антон, что показал, какими отношения могут быть и даже должны. И встреча с Ожгибесовым — уже необратимо и навсегда.

Я поняла, что она имела в виду, когда сказала, что теперь всё иначе.

Медсестра заставила пациента лечь. Но Жером категорически отказался отпускать руку Евы.

Женщине в белом халате он пылко пояснял что-то вроде: «Моя жена. Женщина всей моей жизни», про любовь и разбитое сердце. Что бы он ни говорил, его пылкий французский звучал так, словно он говорит стихами. Но медсестру не впечатлил.

Она скептически скривилась:

— Я очень рада. Но у вас сотрясение мозга. И я должна поставить капельницу с лекарством.

— Она сказала: сотрясение мозга? — вполголоса переспросила я у Евы.

Та кивнула.

— Тогда не сильно-то он и придуривается, — резюмировала я, пока медсестра проверяла на симметричность зрачки Жерома и подключала к канюле в его вене систему.

— К сожалению. Хоть слегка и переигрывает, — ласково улыбнулась Евка мужу.

Ласково, ободряюще и с сочувствием. Как верная любящая жена.

Трудно сказать, что это были за лекарства. Но от них Жерома сморил сон, как несчастный Жеже с ним ни боролся.

Мы с Бертье поехали домой в наш пятнадцатый округ. Я — в надежде, что вот-вот позвонит Слава, она — что в местной «Пятёрочке» ещё не закончилось то чудесное вино по скидке.

В супермаркет Monoprix в двух шагах от нашего дома мы вошли ровно в полдень.