26

Квартира была пуста.

Абсолютно.

Пол, стены, потолок.

Вернее, поцарапанный паркетный пол, голые ободранные стены, потрескавшийся потолок с торчащими вместо люстры проводами.

Желая убедиться, что мне это не мерещится, я вошла, коснулась рукой стены. Межкомнатных дверей, богатых, музейных, распашных, с позолотой — и тех не было. Их словно вырвали вместе с косяками, как вырвали люстры и даже розетки.

— А где? — повернулась я.

Слава пожал плечами.

— Украли, пока я был в больнице. Уже после смерти тётки. Давно. Не сейчас.

— Всё?!

Он кивнул.

Не сказать, чтобы я не поверила, но всё же пошла по комнатам.

Адамов за мной не поехал.

Пока я оплакивала библиотеку — единственную ценность для меня во всей дедовской коллекции — от которой тоже остались лишь пустые стены. Пока, погладив словно старого друга, цветочные обои, качала головой, сожалела о всех утратах, ужасалась варварству и бесчеловечности, памятником которому теперь была эта квартира. Пока поливала чудом выживший спатифиллум и вспоминала, как буйно, вызывающе смело зацвело «Женское счастье» на нашем подоконнике, когда я здесь поселилась, Слава сразу поехал в нашу комнату.

Там мы снова и встретились.

В комнате, где мы когда-то жили, частично уцелел встроенный шкаф — остался с полками, но без двери. Вместо двуспальной теперь стояла старая больничная кровать с железными поручнями и чем-то средним между турником и трамвайной ручкой на ремнях над головой.

Какие-то вещи на старом стуле. Раздолбанный стол, словно принесённый с помойки, правда, аккуратно застеленный клеёнкой. Набор посуды на одного.

Всё.

— И как ты?.. — я не знала, что сказать.

Несмотря на пустоту и разруху, в комнате было неожиданно чисто. Чистые полы. Чистое постельное бельё. Ни мусора, ни бутылок, ни забитой бычками пепельницы.

— Как-то так, — равнодушно пожал плечами Адамов.

Наверное, он должен был добавить «Поэтому я и не хотел, чтобы ты заходила», но это и так было понятно.

У меня в сумке завибрировал телефон, не позволив больше ни о чём спросить.

Чёрт! Звонил Ожгибесов.

Я глянула на время. Твою мать!

— Я еду, еду, Руслан Аркадьевич, — ответила я, не дав ему и слова сказать.

— Хорошо, потому что французы уже здесь. А на английском они не говорят, — сказал он немного растерянно. Для него это было неожиданностью, как, впрочем, когда-то и для меня.

— Они же французы, — позволила я себе улыбнуться. — Продержитесь минут пятнадцать, я недалеко. Если что, включайте громкую связь.

— Ну, минут пятнадцать я продержусь, — ответил Ожик. — Силь ву пле, дорогие гости! Силь ву пле… Же ву при… Авек плезир… И чего я в школе не учил французский, — сказал он и отключился.

— Мне пора, — развела я руками.

— Да, конечно, — кивнул Слава.

Я не представляла, как можно оставить человека одного там, где мы сейчас находились. Без еды, без самого необходимого, без помощи, без поддержки. Даже без замка на двери. И бесполезно уговаривать себя, что как-то же до этого он жил.

Сердце обливалось кровью, умывалось, тонуло в ней.

Но мне действительно надо было ехать.

— Пока? — кивнула я, не зная, что ещё сказать.

— Пока! — ответил Слава.

Я надеялась, он меня окликнет.

Но он не окликнул.