27. Вячеслав

Он её не окликнул.

Входная дверь тихо стукнула.

Вячеслав Адамов закрыл глаза. Опустил голову на грудь.

Ничего он не хотел так сильно, как задержать Ди ещё хоть на миг, на пару секунд, на один глупый вопрос, на который она бы ответила простое «да» или «нет», а если бы ему повезло, даже улыбнулась.

Ничего не хотел больше, чем на её «Пока?» ответить «До встречи!» и увидеть её снова, опять, видеть каждый день…

Эка он размахнулся! Каждый день!

Он вообще не должен был её видеть. Не имел права.

Как не имел права попросить «Приходи ещё!».

Приходи наяву, не во снах, не в медикаментозном угаре, не в пьяных фантазиях, не в мечтах.

Просто приходи. Не для того, чтобы его спасать, ухаживать и что ещё она может на себя взвалить. Всё это ему не надо. Неважно. Неинтересно. Безразлично. А она — важна. Сама по себе.

Как суть. Как данность. Как откровение. Как единственная причина, по которой он ещё жив.

Слава тяжело вздохнул. И сдержался, чтобы не зарычать.

Олег, мать его, Валентинович! За что вы так со мной?

Чем это закончится, Славе, конечно, надо было догадаться, когда док сел к нему на кровать и неожиданно спросил:

— Кто такая Ди? Ты звал её в бреду. Ди — это же Диана?

— Диана, — кивнул Адамов. — Жена.

— Не знал, что ты женат, — хмыкнул Валентинович.

— Она меня бросила, — не стал вдаваться в подробности Слава.

— Ясно, — тот понимающе кивнул. — Моя вот меня тоже. Правда, давно дело было. Лет сорок назад. Нашла себе англичанина. Лорда. В Лондон к нему улетела. Сына ему родила.

Слава посмотрел на доктора больше из вежливости, чем из интереса.

Небесно-голубые, как у младенца, пытливые глаза врача стали задумчивыми.

— А потом вернулась. И сына привезла. Мыкалась по друзьям, по чужим квартирам, а прийти всё боялась. Думала, не приму, прогоню.

— А вы? — спросил Адамов.

Док усмехнулся.

— Слышу тут иногда, девчонки обсуждают: вот, такой-сякой, на другую посмотрел — не нужен, чужую фотку лайкнул — до свидания, в кафе с коллегой пошёл, ещё и заплатил — козёл, гнать его взашей, найду другого. А я смотрю утром на свою, спит, сопит моя хорошая, щёку кулачком подпирает, и думаю: а как бы я без неё? Не она без меня, я. Ну, встал бы на дыбы, выгнал, а дальше-то что? Другую-то такую где найти? Другой такой не будет. Никогда не будет. В мире столько боли, сынок, — вздохнул он. — Важно уметь прощать. И тех, кто любил, но ушёл. И себя. — Он похлопал Славу по ноге и встал. — Особенно себя.