28

Что задумал старый док, Адамов понял, только когда увидел сегодня Ди.

Как они её нашли, не хотел даже спрашивать — это несложно. И зачем — понимал.

Но что бы ни наговорил в бреду, во сне, теперь-то ему что с этим делать?

Повеситься, мать его?

Блядь, ну ты же док! Должен понимать. Три года прошло. Три!

У Дианы давно своя жизнь.

Да и у парня в инвалидной коляске — тоже.

Какая-то такая, а жизнь. Какая ни есть, а своя.

Была. Пока сегодня он снова не увидел Диану. И если бы только увидел.

— Зачем, док? — мучительно выдохнул Слава. — За что?

Развернулся в кресле. Невыносимо хотелось курить.

Упёрся руками в колёса. Проехав святая святых — комнату деда, что во времена Екатерины Витольдовны неизменно стояла запертой, а теперь, как и все остальные, была пуста и без двери, выехал на балкон.

Огромный плацдарм, что назывался у них балконом, по сути, был крышей магазина.

Он встретил Славу острым запахом свежего битума, раскалённого солнцем, небольшим пятном тени под пожарной лестницей, что вела к верхним этажам, и двумя пустыми цветочными горшками у стены: один (с землёй) теперь служил пепельницей, второй (с мусорным пакетом внутри) — урной.

Адамов заехал в тень под железной площадкой.

Сунул в рот сигарету. Смятая пачка точным броском отправилась в урну.

Затянулся.

Привычно сморщился: ну и гадость!

Тонкой струйкой выдохнул дым.

Достал из-за пазухи кожаный шнурок. Перехваченная надёжной петлёй, на нём висела одна из двух вещей, ценнее которых в его жизни ничего не было.

Зажав в пальцах, он посмотрел на обручальное кольцо Дианы.

В тонких гранях камней играло солнце. Маленькие цветные радуги напоминали о тех днях, что безвозвратно ушли. Первых встречах, что Слава бережно хранил в памяти. Радостном смехе Ди, чистом, как ручеёк. Слезах, что текли из её глаз, когда она говорила «да» у алтаря.

Искры счастья, уютное тепло воспоминаний, радужные мозаики дней — целая жизнь, вернее, осколки той жизни, что он не сберёг, но ещё хранило кольцо.

Слава привычно прижался к нему губами и снова спрятал на груди.

Потом оттуда же, из-за пазухи достал тетрадь. Согретый теплом его тела и теплом его души блокнот с пушистым котиком на проткнутой в двух местах обложке — вторая вещь, что была ему дороже собственной жизни.

Он бережно открыл первый лист.

«Тюрьма — скверное место.

Любая тюрьма. И французская в том числе.

Даже в таком благополучном регионе, как Нормандия.

Человеку в тюрьме не место…»

Слава коснулся пальцами букв. Нежно погладил бумагу.

А потом перевернул в конец, куда добавлял листы, исписанные другим, мужским неровным почерком и другим карандашом.

«Больница, мой Пончик, скажу тебе честно, тоже место скверное.

Любая больница.

Даже эта. Дорогая. Новая. Частная. А ля загородный пансионат.

Человеку в больнице не место. Особенно молодому мужику.

А уж мужику, который не должен был здесь оказаться, не должен был выжить и не собирался жить — тем более», — прочитал Вячеслав Адамов строки, написанные два года назад его собственной рукой.

Дальше он мог бы цитировать по памяти, но привычно заскользил глазами…