30

В общем, сначала я малодушно подумал, что Валерик должен умереть. Организую для него что-нибудь особо нарядное, чтобы ему понравилось, чтобы он умолял о пощаде, но не меня, тебя. Чтобы сдох в муках, но осознал за что.

А когда с этим мудаком будет покончено, найду тебя, где бы ты ни была. И возможно, даже не скажу, что Валерик — всё, а уж тем более, что я к этому причастен. Главное, тебя найти.

Но потом я понял, что это не возмездие — это казнь.

В противном случае меня посадят за убийство, и даже если не посадят — я не убийца.

Понял, что пытаюсь выкрутиться и свалить всю вину на него, а ведь я виноват не меньше.

Валерик был зол на меня. На меня, малыш. Этот мудак был настолько зол, когда я перестал на него работать и делиться, что в злобе и бессильной ярости решил ударить в самое больное.

Это была не похоть, не случайность, не пьяная выходка, не его пагубная наклонность к насилию, а чистой воды месть. Хладнокровная и подлая.

И сначала он промахнулся.

Очень сильно промахнулся, когда решил, что заберёт у меня Осу. Ему было невдомёк, что моей она никогда не была, и мне на неё плевать. Одна из причин, по которым я не торопился опровергать слухи, в которых сох по Филатовой, в том числе и эта — кто-нибудь обязательно попробует это использовать. Правда, не думал, что это будет Валерик, и думал, что успею тебя защитить.

Но не успел. А Валерик разобрался, что к чему. Не сразу, но разобрался, что самое дорогое для меня — ты. Что если я когда-то чем-то и дорожил в своей сраной жизни, то только тобой — лучшим, что в ней случилось.

И он забрал у меня тебя.

Я сделал вид, что ему поверил. Я так хорошо умею делать вид.

Мы, конечно, опять напились.

— Бабы, бро, все бляди. Это у них в крови. Вот моя, — пьяненько откровенничал Вожанский. — Что, думаешь, я от хорошей жизни гуляю? Думаешь, нет у неё никого? Хрен там! Спуталась тоже. И знаешь, с кем? — он посмотрел на меня, словно прикидывал, стоит ли говорить, но я тоже был пьян, и мне было глубоко плевать, с кем спуталась Александра. — Ладно. Чтоб его! — Валерик махнул рукой и налил ещё. — И что ты думаешь? Она со мной разводится, сука! После всего! После всего, что я для неё сделал. Двадцать лет! Двадцать лет я её блядь одевал, обувал, по заграницам возил. Бизнес — пожалуйста, занимайся. Домик в Нормандии — да говно вопрос, живи. А она решила отсудить половину моего! Мало ей того, что я и так на неё записал! Самка собаки! А я же… я… — по его лицу даже потекла скупая мужская слеза. — И твоя такая же. Поверь, бро, такая же. Красивая беспринципная сука!

— Да, бро. Такая же, — согласился я.

Если вдруг тебе скажут, что я так сказал, не верь.

То есть, да, я так сказал. Но я так не думал. И сейчас не думаю.

Люди не всегда говорят правду, Ди. Люди лгут. А у меня было столько причин врать Вожанскому в лицо. Наверное, не меньше, чем у тебя уйти от меня. И развестись.

Вожанскому я врал, но он был обречён. Как и я.

Мы оба должны были умереть.

План был красивый.

Но накануне того, как я должен был привести его в исполнение, умерла Витольдовна (инсульт, если вдруг ты спросишь) и всё пошло по пизде.