32

Из тетради были вырваны листы, не знаю, это сделала ты или кто-то уже после, судя по оборванным фразам и не законченным предложениям, но и того, что там осталось, было так много.

И так мало.

Впрочем, уверен, проживи мы вместе целую жизнь до самой старости, мне и тогда было бы мало. Мало времени вместе.

Я пережил с тобой всё, что пережила ты, выводя буквы в своей тетради, порой не попадая в строки, порой оставляя пятна слёз. И не знаю, захотел я после этого жить или ещё больше захотел умереть, вернула мне что-то твоя тетрадь или забрала последнее, я выучил её наизусть, затёр до дыр, бесконечно перечитывая, но, по сути, ничего не изменилось.

По сути, я просто убедился в том, что и так знал.

Я всё просрал.

Глупо. Бессмысленно. Безнадёжно.

Девушку, что любил. Девушку, что меня любила.

Я дико сожалею об аборте, что тебе пришлось сделать.

О том, что, когда я спросил: «Ты беременна?», а ты ответила «Вроде не должна», видел, с какой надеждой ты на меня смотришь, и всё равно ответил: «Не должна». Он ведь мог быть наш, этот малыш, кто бы ни был его отцом.

Клянусь, если бы меня спросили, я бы сказал ему «да». Я бы сказал: «Живи, малыш».

Но что уже теперь.

Я ничего не могу исправить. Всё, что я могу — рассказать свою версию.

Пусть даже ты никогда её не узнаешь, и она истлеет вместе со мной.

Но, пожалуй, это пока единственное, чего я хочу — написать её для тебя.

И попросить прощения.

Я знаю, я его не заслужил. Но просто попросить для меня уже достаточно.

Прости, Ди. Прости за всё.

Я хочу, чтобы ты знала…

Я не тот дурак, который тебя не любил.

Я тот, который тебя потерял.

Вячеслав Адамов тяжело вздохнул. Закрыл тетрадь.

И поборол желание бросить исписанные им листы в урну.

С того дня, как написал «я тот, что тебя потерял», он не добавил ни строчки.

Сколько бы ни пытался продолжить — лишь бесконечно перечитывал уже написанное и не двигался с места. Хотя на каждую строку дневника Ди у него был ответ. На каждую её слезу. На каждый тяжёлый вздох.

Но он словно начал отвечать с конца, и начало потеряло смысл. Для него — потеряло.

Как, впрочем, потеряло смысл и всё остальное. Еда, комфорт, сон, где жить, что надевать, даже наличие ног, а точнее, их, по сути, отсутствие, его больше не волновало.

Больничный психиатр великодушно назвала это глубокой депрессией и поставила отметку «апатия и склонность к суициду».

Депрессия, блядь! Даже звучит как что-то пижонское: экзистенциальная хандра, эдакий фрейдистский насморк, концептуальный сепсис, интеллектуальная чумка.

Нет у него склонности к суициду. Он живёт, блядь.

Нравится ему это, или не нравится — живёт.

Но в одном Адамов был с ней согласен — он выгорел дотла.

Впрочем, и на это ему тоже плевать.

Было.

Буквально часа два назад.

Ровно до того момента, когда в машине Ди он вдруг захотел есть. Всего лишь запах жареной картошки.

И запах её духов, что он тоже вдруг почувствовал и от которого невыносимо заныло в груди.