38

— Я опоздаю на вокзал, — ответила она.

— Д’Артаньян подождёт. Не на пять же минут он к тебе с Питера едет, на все выходные. Скажи, я тебя задержала. Он поймёт.

— Он-то поймёт. Но я тебе ничего не скажу, пока ты кое-что не сделаешь.

— Ну начинается! — всплеснула я руками. — Бертье — это шантаж. И если ты так пытаешься заставить меня поговорить с Адамовым, зря стараешься.

— Можешь говорить, можешь не говорить, дело твоё, — ответила она, — но надо, чтобы ты взяла у него что-нибудь пригодное для теста ДНК.

— Зачем? — уставилась я на неё. — У меня есть тест ДНК, и там чёрным по белому написано, кто отец моего ребёнка.

— Ну ещё один тест не помешает.

— Твою мать, Ева! Не делай этого! Не давай мне ложных надежд. Ты даже не представляешь, как я молилась, чтобы Арина была дочерью Славы. Не представляешь, как этого хотела. И как мне было трудно принять правду. Я не хочу проходить через это снова. Она моя дочь! Только моя. И закончим на этом.

— Как знаешь. Но ты поедешь к Адамову и привезёшь мне его кровь, слюну, сперму или отхватишь пучок волос, и мне плевать откуда и каким образом. Или я сама к нему поеду. И обещаю, это тебе понравится ещё меньше.

— Вот ты!.. Тогда ты тоже отсюда не выйдешь, пока не скажешь, что узнала, — развела я в стороны руки, закрывая дверь всем телом.

— Это похищение, Адамова! — хмыкнула Бертье.

Словно хотела подчеркнуть, что не просто так я не сменила фамилию.

Что осталось я Адамовой по собственному желанию, а не ради того, чтобы паспорт не менять.

— Плевать! Я помню, что тебе никогда не нравилась Александра.

— Ничего и не изменилось. Она была замужем за человеком, который тебя изнасиловал и, довольно подтянув штаны, сказал, что сделает это снова. Будет делать снова, и снова, и снова.

— Всё это было просто бахвальство. Бла-бла-бла. Пустые слова. Видела бы ты его, когда я неожиданно заявилась взять пароль от камеры. Он только что под себя не наделал. Про Францию, где я отхерачила его стулом, вообще молчу. Он трус. Поэтому и счёты сводил со мной, а не со Славой. Был зол на него, а мстил мной.

— Даже спорить не буду. Но двадцать лет прожить с трусом и дырявым гондоном, который воровал, лгал, изменял. Прости сейчас за дырявый гондон, просто к слову пришлось, ни на что не намекаю, — сказала она словно голос за кадром и продолжила с тем же напором: — Ни одна нормальная женщина не стала бы это терпеть. — Ева подняла руку, не дав мне возразить. — Как бы его ни любила. Тебя жалеть у неё не было ни одного повода. Ну изнасиловал и изнасиловал, подумаешь. Ты ей была не нужна, а вот ребёночек очень даже.

— Так Валерочкин же ребёночек.

— Да любой, Диана! Любой! Это был её шанс. И судя по тому, как она тебя опекала, как тряслась, чтобы ты, не дай бог, не упала, не простудилась, не съела чего неполезного, ты была для неё не больше, чем инкубатор. Окажись это ребёнок Славы — ты бы послала её куда подальше. А она этого допустить не могла.

— Думаешь, она мне соврала?

— Я не знаю. Но раньше мы не могли этого проверить, а теперь можем. У нас есть Адамов.

У нас есть Адамов — прозвучало так, словно мы теперь не одни. Словно мы теперь сильнее, чем когда-либо — с нами Адамов.