Глава 15

Мы продолжали играть в гляделки. Потапчик явно не хотел, чтобы я участвовал на допросе. Почему? Вряд ли он мне не доверял, скорее какое-то чисто человеческое упрямство. Мол нечего, не твои обязанности и точка.

— Товарищ Морозов. Вы же политрук, а не штабист. — Проговорил он холодно, спокойно, выдержав паузу. — Да и в порядок надо отряд привести. Люди промокли, напряжены, встревожены. А им в бой идти. Или в разведку.

Значит решения еще нет. То ли мы идем вместе, то ли нет.

— Так, товарищ батальонный комиссар, к чему готовиться?

— Слушай приказ, Морозов. — Потапчик все же решился на выдачу четких указаний. — Иди к бойцам, приведи их в порядок. Обозначь политику партии по нашему вопросу. Идем в разведку или нет, решим после. Как разведгруппа будет здесь.

— Есть. — Я приложил руку к виску. Приказ есть приказ, тут уже ничего не попишешь. — Только нам бы просушиться. Да и кипятку бы.

— Кипяток в избе можно. Мы там оборудовали. — Проговорил комбат с некоторым удивлением смотря на Савелия Ивановича. Видимо не понимал он, отчего не дает добро на присутствие.

— Спасибо, товарищи. — Я вновь козырнул и отправился выполнять данное поручение.

Фрица, конечно, тряхнуть мне хотелось, но с другой стороны. Этот черт говорил на русском, я бы к нему применил какой-нибудь хитрый метод допроса и возникли бы у товарища комиссара еще большие вопросы. Так-то мужик он толковый, я бы на его месте тоже к странному, появившемуся в расположении молодому политруку, приглядывался. Да вообще к необычным всяким вещам присматривался и проверял бы по два раза. А тут чудес навалом — мост взорвал, атаку на левый фланг обороны батальона отбить смог, комбата вытащил из избушки, потом еще ночью за диверсантами гонялся. Про взрывчатку догадался. Слишком много вокруг всего. Несколько круто для обычного, прошедшего курсы политруков, бойца.

Да, можно списать такое на опыт сорок первого. Но, уж больно он тогда крутой, опыт этот выходит.

Пока шел, в голове неспешно всплывали туманные картины из прошлого моего. Точнее, не совсем моего, а того паренька, чье место я занял.

Добрался по путям сообщения до приземистого, укрепленного землей почти до верха окон, домика. Оперся о стену. Голова закружилась. Нахлынуло что-то из глубины, сердце удвоило ритм. Мысли, память. Не мое вроде, а того парня, место которого я занял. Его воспоминания, курсы политруков. Ускоренные. Усталый вояка говорил нам что-то. Ворчал, ругался. Потом калейдоскоп. Книги, методички. Дешевая газетная бумага, конспекты, чернила.

Встряхнулся. Вдохнул холодный влажный воздух. К запахам дождя добавился еще и дым.

Мои печку затопили.

Нашел дверь. Дневальный стоял у входа, мок, но пост есть пост. Уставился на меня устало, прищурился. Увидел петлицы, вскинул руку к виску в воинском приветствии.

— Вольно. — Тихо проговорил я. — Бойцы от соседей, восемьдесят четвертый стрелковый, здесь?

— Да. — Он кивнул, сдвинулся в сторону, чтобы пропустить. — У печки их разместили, сушатся.

Кивнул ему, отворил со скрипом, вошел. Темно, хоть глаз коли. В ноздри ударил запах сена и человеческого пота, к которому примешивался приятный аромат сушеного разнотравья.

Сенцы — тут не мои.

Четверо вроде бы лежат, посапывают.

Дальше комната. Внутри уже не так темно, но людно. Кто-то спал по углам, занимая большую часть помещения. На лавках, на полу, подстелив то что удалось найти. Духота как в казарме, когда все окна закрыты. Запах пары десятков тел остро ударил в ноздри.

Подождал немного, чтобы глаза к полумраку привыкли. От печки шел тусклый свет и тепло. Заслонка не была задвинута, дровишки потрескивали. А еще из-за нее, как раз где и приметил я своих вояк, тускло-тускло светила керосиновая лампа. Зона была отделена куском брезента или это пара сохнущих плащ-палаток? Черт разберет.

Прошел аккуратно, половицы только скрипнули.

Мои сидели в углу, занимали примерно треть комнаты. Разместились на двух лавках и каким-то образом взяли в пользование печь. Сидели в исподнем. Гимнастерки и брюки мокрые и грязные были разложены на печи, сушились.

Эх, мне бы тоже не мешало так сделать.

— Товарищ политрук. — Начали они вставать, завидев меня.

Каждый что-то делал. Кто-то проверял оружие, кто-то чистил форму, ворчал. Васька что-то кашеварил, возился с котелком.

— Работайте. — Проговорил спокойно. — Я с вами. Тяготы солдатской жизни делить буду. И поговорим, кратко.

Они закивали, но смотрели как-то несколько настороженно. Хотя во взгляде так же виделось уважение. Мои подвиги в Кшени им могли быть неизвестны, а вот с диверсантами — то я при них отработал. Своим примером показал, что да как.

Но, все же они простые красноармейцы, а я политрук. Человек партийный, тот на кого та самая партия возложила обязанности следить за их моральным состоянием и нести политику в головы. А это не всегда хочется. Порой подремать оно надежней и полезней, чем воодушевляющие слова. Границу сложно найти.

— Ну что, товарищи. — Проговорил я тихо. — Приказ у меня от товарища Потапчика. Подготовить вас всех, нас точнее, к разведывательному рейду. Поэтому, хочу начать со знакомства. Чтобы каждый из нас знал, кто что лучше других умеет.

Перевел взгляд на Василия, выдал.

— Вот, боец. Скажем. Хорошо умеет добывать всяческий провиант. — Смотрел на него пристально, улыбался дружелюбно и тот перестал возиться с котелком, уставился на меня, а я продолжил. — Скажи, Василий, а где мыло, где три вещмешка?

Бойцы переглянулись.

— Так это. Не пропадать же добру? — Проговорил он. — Товарищ политрук.

— Надеюсь мыло ты не выменял? — Такого разгильдяйства я бы не потерпел. За исчезновение тола можно и к стенке поставить.

— Избави… — Он дернулся, понял, что со мной так лучше не говорить. — Нет, товарищ политрук. Никак нет. Мыло все осталось в трех вещевых мешках. Но там, помимо мыла было еще сухпайка добро. Тушенка наша, суп гороховый. Я воды раздобыл. Вот. — Он поднял котелок. — Сейчас горяченького.

— Молодец, хвалю. Думаю, мы это мыло с собой возьмем. — Посмотрел на красноармейцев. — Вернем врагу его же подарки. Пусть там оно горит синим пламенем.

Они довольно закивали. Шутка зашла.

— Смывать мыло, если кто думает и время найдет, не рекомендую. — Стал серьезен. — Понимаю, дефицит. Но тол, штука вредная химически. Не рванет, но отравиться можно. Мылом этим руки лучше не мыть. И хранить осторожно.

Они закивали.

— С Василием все понятно. — Продолжил. — Товарищ Бережной. Ты что сказать можешь о себе?

При упоминании красноармеец дернулся, потупился, молчал.

— Вижу, человек скромный. Но, скажу вам товарищи, ответственный. Я его на той стороне реки нашел. Когда немцы на нас пошли. — Начал я. — Стреляет хорошо.

— Да я это…

— Ты молодец. Не струсил, по приказу открыл огонь. — Подбодрил его. — А потом, товарищ Бережной по моему приказу через реку перебрался и комбату вашему важные сведения передал. Это значит что?

Все молчали.

— Значит, ответственный. На такого положиться можно.

— Спас… Спасибо, товарищ политрук. — Даже при нашем скудном освещении видно было, что красноармеец покраснел. — Я же из сто шестидесятой. Мы второй линией были. Как началось все. Утром. Мы в окопы. Час, два. Тихо. А потом приказ, отходим. И тут началось. — Он мотнул головой. — Я, товарищи, не трус. Не струсил я. Я же с оружием. С оружием в руках шел.

— Товарищ Бережной. Ты приказ выполнял?

— Да, да товарищ политрук. А потом. Потом колонну разбомбили. Кто жив, кто нет. Это уже в полдень было. Кто куда. Ну и мы малой группой. Но я же с оружием. Я товарищи никого. Я не подвел. Я к своим шел. Чтобы с оружием в руках. Чтобы как и вы.

— Ты все правильно сделал, товарищ Бережной. — Поддержал его я. — Ты приказ выполнял. И мой приказ тоже выполнил. Мы все видели, как ты в бою товарищей не бросил.

Он совсем раскраснелся. Остальные бойцы слушали, кивали. Я чуть помолчал, продолжил:

— Дальше Шишкин. Что скажешь?

Парень, что убил пленного немца, опустил глаза, засопел.

— Ладно, я скажу. Товарищ Шишкин да, один раз оступился. — Проговорил я спокойно. — Вы все знаете, убил пленного немца. Но. — Сразу пометил, что не все так плохо. — Товарищ Шишкин сразу же заявил, что проступок свой кровью готов искупить. Горе у него. И в горе этом товарища понять и поддержать надо. Это не значит, что приказ нарушать можно. Нет. Ни в коем разе. — Разъяснил я. — Но и с плеча рубить никак нельзя. Разобраться надо. И когда враг стоит рядом. Дать шанс человеку проявить себя. Он в бою сориентировался. Пока мы за фашистом бежали, он товарища Потапчика бинтовать начал. Увидел, что комиссар ранен, сразу оказал помощь. Хвалю.

Красноармеец сидел, смотрел в дощатый пол.

— Спа… Спасибо.

— Что у тебя? — Прогудел сидевший рядом с понурым Шишкиным крепыш. — Убили?

Парень носом шмыгнул. Сил ответить не нашлось. Потеря сестры глубоко запала в душу и сердце. Я смотрел на него и понимал, очень хорошо понимал. Первая потеря, страшное дело. А потом, потом, как это ни страшно признавать, привыкаешь. Душа, конечно, болит. Но, отходит все быстрее и быстрее. И в какой-то момент бояться начинаешь, а не умер ли ты там, внутри.

— Фашисты разбомбили детский праздник в Воронеже. — Проговорил я холодно. — Вы все это знаете. В газетах писали. Там погиб родной…

— Сестра моя. — Поднял глаза Шишкин. — Товарищи. Хочу чтобы запомнили вы. Ее Нина звали. Красивая, высокая. — Голос его дрожал. — Школу заканчивала. Глазищи, ух… Коса толстая. Смеяться… Смеяться она так любила. Я кавалеров гонять устал. — Он шмыгнул носом. — Запомните ее, товарищи. Пожалуйста. Сестру мою. Нину. — Вновь хлюпнул носом, руку к лицу приложил. Задрожал.

Я сделал шаг, положил ему руку на плечо.

— Борис. Мы запомним. И, ты не думай, мы все, каждый из нас отомстит фашистской гадине. Только. Только делать это надо с холодной головой и горячим сердцем. Так еще Дзержинский говорил. А он великий человек был. Надо делать так, чтобы их погибло больше, а мы. Мы жили и били их. Понял.

Железного Феликса я вкрутил, чтобы хоть как-то этот разговор с молодыми парнями насытить партийной идеей. Все же в ней я был не силен. Кое-что в голове всплывало из памяти молодого политрука. Методички, конспекты. Но этого было мало. Очень мало. Приходилось импровизировать. Применять свой, несколько иной опыт.

Все замолчали, переглядывались и я, выдержав паузу, продолжил:

— Так, а вас двоих я знаю хуже. — Уставился на крепыша. — Вижу ты парень крепкий. Расскажешь о себе?

— Владлен Петров. — Он пожал плечами. — Да что, товарищ политрук, говорить — то. За старшего в семье был. На завод пошел в бригадмилы записался.

Василий аккуратно помешивал варево в котелке, ложка случайно задела край, издала звон. В тишине избы он показался неестественно громким и Бережной, сидевший рядом, аж вздрогнул.

— Наверное еще спортом занимался?

— Да нет, товарищ политрук. — Владлен хмыкнул. — Ну как. Да как все. Хотел на бокс, но… Какой там, когда в семье еще трое. А отец в Сибири нефть ищет. Нефть — то нам сейчас ой как нужна.

— Нужна. — Подтвердил я. — Вот, человек сознательный, понимает потребности нашего Советского государства. Крепкий ты, товарищ Петров.

— Мамка говорила, что в деда. Я — то. Я — то ни разу не видел его. Но, вроде на селе самый крепкий парень был. Отдавать мамку за городского не хотел. Но отец…– Парень смешался, замолчал.

Это уже была какая-то семейная, личная история. Так глубоко копать смыла — то особо и не было и я перевел разговор.

— Так, ну а ты? — Последним был бывший улыбчивый, а сейчас насупленный и настороженный парень. — Кто таков? Что умеешь?

— Я… Да что я. — Потупился он, втянул носом воздух. — Иван Иванов я. Детдомовский. Но…

— Стреляет он хорошо. Снайпер. — Тихо проговорил Петров.

— Да ладно тебе, Влад. Какой там. Скажешь тоже.

— Вся рота наша знает. Может в батальоне даже лучший.

— Да…

Я вмешался, перебил его.

— Это хорошо, товарищ Иванов, что ты своим достоинством не кичишься. Гордыня, дело плохое. Но, если люди говорят, значит умение есть.

— Немного есть, товарищ политрук. — Он смущенно пожал плечами. — Тир очень любил. Еще до войны. Я же после детдома на завод сразу. Пристроили, помогли. Ну и там у нас кружок был. А я. Как-то оно мне. Нравится в общем. — Парень запинался, но с каждым словом начал все сильнее улыбаться, видно было, что винтовка, ее строение и ощущение от выстрела, попадания в цель, доставляют ему удовольствие. Но тут он внезапно, резко помрачнел. — Только. Только по мишеням, это одно, а по людям…

— Понимаю, Иван. Не просто. Вроде бы они тоже люди. Но, ты пойми. — Тут уж я пошел полностью в пропаганду, чтобы избавить бойца от страхов. — Они же творят такое, что не каждый человек представить даже может. Когда мы дом защищаем, когда от диких зверей кого-то спасаем, мы же стреляем? Стараемся сделать это так, чтобы свалить сразу. И зверь не мучается и опасность проходит. Так?

Он кивнул, вроде бы понял, а я продолжил

— Вон, все же вы знаете не понаслышке. Детский праздник разбомбили. Фашисты. И сколько еще всего. Такое творят у нас дома, что бить их надо. И гнать.

Парень помялся, ничего не ответил. Но чувствовалось, что заложил я в него зерно понимания. И теперь воевать ему полегче будет.

— Значит, товарищи, я остался. — Улыбнулся, посмотрел на них. — Вадим Иванович Морозов. Так меня звать. Политрук. Попал я к вам случайно. По ошибке. Должен быть в сто девятнадцатой бригаде, а вот, получилось у вас. — Говорил тихо, спокойно, монотонно. — Видите, как бывает. Несознательное население использует старые названия. Раньше городок назывался Кшеньский. Там на юге, где мосты. А теперь Советский. Неразбериха вышла. А тут немцы ударили. Вроде бы тыл, вторая линия. Теперь я с вами.

Повисла тишина, которую нарушил Василий.

— Товарищ политрук. Угощайтесь. Не побрезгуйте.

Я уставился ему прямо в глаза.

— Красноармеец Трубицын. — Начал серьезно. — Мне брезговать не положено. Что боец ест, то и я должен. Мы же все одно дело делаем. Немца бьем. И сон и еду делить с вами, это уважение.

Он протянул мне котелок.

— Аккуратно, горячо.

— Спасибо. — Принял, чуть замешкался, припоминая где моя ложка.

Как говорится — «Ложка, жена и винтовка, орудия сугубо индивидуальные», поэтому просить у бойцов не с руки было. Но Василий видимо учел, протянул, проговорил:

— Я у этих ряженых нашел. Но вы не думайте, я помыл. Ей… — Кашлянул, в глазах опять испуг проскользнул. — С мылом помыл. Не с их. С нашим.

Я принял, уставился в котелок. Пахло оттуда приятно, отдавало горохом и мясом. Видно красноармеец смешал банку тушенки и суповой концентрат или даже два, потому что прямо густо получилось, ложка ворочалась с трудом. Черпнул, хлебнул, язык приятно обожгло, по телу разошлось тепло. И тут я понял, что до сих пор сижу в мокром. М-да. Отвлекся на политзанятие, так отвлекся. Черпнул еще пару раз, передал дальше.

— Спасибо, товарищи. — Поднялся, начал одежду стаскивать.

— Товарищ политрук. — Василий подал голос. — Там у одного из этих ряженых форма… Вроде ваш размер. Ну и петлицы… Петлицы, конечно, другие.

Хм. Форма — то у политрука, командира и красноармейца одинаковая. Отличие действительно только в петлицах. Интересно, чего Василий себе не припрятал. Но за подгон такой спасибо. Перешить знаки различия дело быстрое. Нарукавные звезды отменили еще в сорок первом.

— Может и нитка с иголкой есть?

— Конечно. — Улыбнулся Василий. — Вы бы себе один вещмешок присмотрели, а то ходите с этой немецкой бандурой.

И точно, я же до сих пор таскал противогазную сумку и там в ней валялся какой-то инвентарь. Ну а вещмешок найденный, вместе с гранатами отправился под мост и был я последние часы без него.

— Спасибо, товарищ Трубицын.

Разговор несколько разрядил обстановку.

— Василий, где форма?

Красноармеец завозился, протянул

— Вот, товарищ политрук. Еще полотенце, а то совсем продрогли.

— Спасибо.

Дальше я занимался переодеванием, приведением себя в порядок, ужином. Бойцы делали примерно то же самое. Прежде чем надеть форму, я ее хорошенько проверил, сверил со своей, чтобы не было каких-то отличий. Не хватало еще, чтобы из-за кроя или каких-то незначительных моментов, во мне приметили диверсанта. Но вроде все было в норме.

Котелок опять вернулся ко мне, я черпнул три раза, передал.

— Знаете, товарищи. Мы сейчас с вами как наши древние предки. — Заговорил спокойно. — Они, воины, обычай такой был, еду, хлеб, питье делили. Чтобы укрепить этакий воинский союз.

В полумраке лица их, действительно казались мне своими. За этот разговор мы стали друг другу настоящими товарищами. Каждый узнал о другом что-то важное и ценное. Теперь воевать попроще станет. Но вот терять теперь кого-то из своих будет тяжелее. Что есть, то есть.

Время шло. Одежда бойцов подсыхала. Мы отдыхали, дремали. Сколько прошло времени, я не примечал. Часов — то у меня не было. Но в сенцах раздались шаги. Скрипнула дверь.

— Морозов. Выводи своих. — Голос принадлежал Потапчику.

Пора.