Глава 7 · Счет на минуты

Мой опыт общения с женщинами был куда богаче Ваниного. Там, в прошлой жизни, остались и шумные студенческие времена, и короткие больничные романы, и даже почти семья, так и не сложившаяся из-за моих ночных дежурств и частых командировок. Ваня Николин, мальчик из хорошей минской семьи, в одночасье ставшей семьёй врага народа, такого опыта не имел. Ему сейчас полагалось, наверное, краснеть, заикаться, отводить глаза и вытирать о галифе вспотевшие ладони. Вот только его память и вовсе отнялась, как ноги при перебитом в поясничном отделе спинном мозге. Ни советов, ни подсказок — одна звенящая пустота и шум крови в ушах. Моя же требовала простого и ясного: обнять эту женщину, что пахнет ландышами, притянуть к себе и поцеловать. И плевать на всё. Но тут, глядя в серые глаза военфельдшера напротив, почему-то пасовали обе памяти.

Её тонкая кисть, всё ещё лежавшая в моих ладонях, была тёплой и неожиданно хрупкой. От неё так же пахло ландышами, тонко, едва уловимо, как от свежевыпавшего мартовского снега. Я не мог отвести от неё глаз, а она не отводила своих. Это было, наверное, глупо, не вовремя, совершенно некстати — кругом война, раненые, диверсанты, похищения. Но, видимо, именно тогда, когда всё летит к чёртовой матери, и просыпается в людях эта простая, отчаянная жажда живого тепла.

Когда дверь распахнулась, будто с ноги, я даже не вздрогнул. Мы так и сидели, рука в руке, и обернулись на влетевшего Колю одновременно, разом. Чарный замер на пороге, дыша так тяжело, будто прибежал из Воронежа. Его взгляд метнулся от моего лица к Оксаниному, потом к нашим рукам, и взмыл обратно на меня.

— Это… Я, наверное, помешал? — неуверенно уточнил он, переводя дыхание.

— Мамке с папкой своим ты помешал, — привычно-сварливо отозвалась Оксана. Но ладонь из моих высвободила не сразу, а медленно, почти нехотя, проведя кончиками пальцев по моим. Так, что я всё-таки вздрогнул. — Они путного хотели сделать, а вышел ты, твою-то… Да не томи ты, Коль, зараза ты такая!

— Это… — он всё ещё переводил глаза с меня на неё, будто решая, кому докладывать. Поэтому на всякий случай обратился к чайнику, стоявшему между нами ближе к подоконнику. — Светка пока на Энгельса, показания даёт. Серафиму Николавну я привёл обратно, к ней у товарищей вопросов больше нет.

— А к кому есть? — Смирнова, кажется, была зла, как чёрт — и на него, и на меня, и на себя. Женщина в таком состоянии — непредсказуемый и опасный собеседник, это я прекрасно помнил ещё по прошлой жизни.

— Да ко всем остальным, Пална, — Коля выпрямился, оправил гимнастёрку и развёл плечи, становясь шире и выше. Так с ядовитой военфельдшером ему казалось, наверное, спокойнее и безопаснее. Наивный, молодой…

— Успокой девчат, Коль, — велел я. — А лучше Серафиме Николаевне передай, чтоб собрала их и объяснила вкратце, а то они тут понавыдумывали себе уже невесть что.

— Так уже ж, — кивнул он, косясь на нас исподлобья. — Семён Трофимыч в первую голову велел так сделать, чтоб паники не учинять.

— А во вторую? — Оксана как-то по-птичьи склонила голову к плечу, и в этом лёгком движении мне почудилась скрытая угроза.

— Что «во вторую»? — опешил Чарный.

— Во вторую голову чего он велел? Вы ж все тут, вашу душу, двух- да трёхголовые! Змеи, как есть! Тьфу ты, работа там стоит, а я тут сижу! Заболтал ты меня, сержант! А ну-ка с дороги!

От неё, выходящей из ординаторской с такими словами, Коля резво отшагнул к стене, и я его понимал вполне. Когда Оксана Павловна в таком настроении, лучше уступить дорогу заблаговременно, в беседы не встревая и вообще не отсвечивая лишний раз. Дверь за ней закрылась на удивление тихо, я думал — лязгнет так, что косяк треснет. Я бы, пожалуй, треснул.

— Чего это она? — спросил Коля, глядя на закрытую дверь с таким видом, будто ждал оттуда выстрела.

— Бабы… — дипломатично пожал плечами я. Говорить об особенностях и тонкостях взаимоотношений между полами как-то не было желания. Другие были, а вот этого — ни тени.

Упав на освобождённый Оксаной табурет, Коля начал рассказывать. Хотя, звучало это скорее как доклад старшему по званию. И в глаза мне он смотрел внимательно, но не только с той привычной, профессиональной въедливостью, сколько с некоторой опаской. Наверное, по мне было заметно, что я сейчас предпочёл бы видеть напротив совсем другого собеседника.

Товарищи с улицы Энгельса контролировали общежитие привычно пристально. И когда неизвестный на тот момент гражданин вывел с крыльца спешившую и путавшуюся в пальто Ильину — выждали отведённое время. А потом взяли и того гражданина, и тех троих, что дожидались его с захваченной им военврачом у машины. Машину, надо полагать, тоже не бросили. Коля об этом ничего не сказал, но я почему-то был уверен, что ни дурных, ни ротозеев среди чекистов не водилось, и от возможности пополнить автопарк они отказываться не стали. Да, в голову лезла всякая ерунда.

Если Серафиму Николаевну отпустили, значит, она действительно была ни при чём. Или не значит. Тьфу ты, вот же засела в мозгах эта бдительность-подозрительность! Товарищ Березин умел подавать информацию так, что любой факт начинал двоиться, троиться, играть, как говорили в моём времени, новыми смыслами. Хотя тут мне вполне хватило бы одного-единственного, старого, чтоб не плодить ни сущностей, ни подозрений. Ладно, сейчас главным и самым важным для дела было то, что Ильина вернулась. Значит, ведущий хирург снова в строю, можно выдохнуть и перераспределить столы обратно. Проверив сперва её состояние.

Серафиму отпаивали чаем в кухне Зина и Оксана. Девчата-сёстры и санитарочки сидели рядом и стояли у стенок, как птенцы, вытягивая шеи, боясь пропустить хоть слово.

— А ты чего? — сквозь прижатые к губам пальцы, громким шёпотом спросила Плетнёва.

Выглядела наша новая заведующая пищеблоком так, будто сидела перед телевизором, подавшись всем могучим телом вперёд, и изо всех сил переживала за какую-нибудь рабыню Изауру или просто Марию. Только телевизоров тут не было.

— Расписалась, где следовало, и вышла. А там как раз Николай встречал, — ответила товарищ военврач, глядя на меня. Видать, к самому финалу истории я подоспел.

— Серафима Николаевна, позвольте вашу руку, — я протянул правую, ладонью вверх, а левую заложил за спину, будто приглашая её на тур вальса.

Она мазнула взглядом по Смирновой и положила узкую кисть на мою, глядя непонимающе.

— Что случилось, Иван? — голос её чуть слышно подрагивал. Голос, но не пальцы.

— Случилось чёрт знает что. А впереди та же самая гора работы. Нужно было удостовериться, что вы готовы, — спокойно объяснил я. Поздно заметив взгляд Оксаны, о который можно было не просто споткнуться, а ногу сломать. Или обе. Или все четыре на двоих.

— Это не первая моя война, — уже спокойнее ответила Ильина, чуть дрогнув уголками губ. — Я в порядке, могу оперировать. Интересный у вас способ определения профпригодности, коллега. Как у одного пожилого командира, с которым я беседовала не так давно. Он точно так же сделал.

— Ну, у некоторых мысли сходятся, — буркнул я, понимая, что говорила она скорее всего о Березине. — Так быстрее всего.

— А мы не блох тут ловим, доктор, — пробасила Зина, глядя с тревогой на Оксану, у которой со щёк сходили красные пятна. Неохотно так сходили. — Нам тут торопиться некуда.

— Это приём пищи у нас строго по графику, — перевёл глаза на неё я, — а раненые, как вы говорите, взяли моду помирать чуть что, без предупреждения. Загодя не изготовишься.

— Опять уел, гад такой, — фыркнула она. Заметив, как я покосился на Смирнову. — Так, как заведующая пищеблоком, прошу дать ровно пять минут на окончательное приведение в боеготовность товарища военврача. Имею кофе со сгущёнкой.

Последняя фраза была сказана почти интимно, трепещущим шёпотом, от которого, кажется, даже у меня сердце забилось быстрее, а во рту стало слаще.

— И нам! — пискнули две или три санитарки или сестры позади.

— По одной чайной ложке! — сурово повысила голос Плетнёва, доставая откуда-то банку с такой родной бело-сине-голубой лентой. Вздох предвкушения пронёсся по рядам зрителей и слушателей. Под него я и вышел.

Вадим Горелов пришёл в себя. Говорить ему, как и Козыреву, с которым они лежали теперь в одной палате, я не разрешал, но состоянием швов и звуком дыхания был доволен. Хотя нет, скорее — удовлетворён. И немного удивлён тем, что у меня всё получилось без привычного оборудования и даже без ИВЛ. Видимо, сошлись удачно профессионализм одного врача из будущего и яростное желание жить одного молодого лётчика. И звёзды, наверное, стояли в тот раз удачно.

На геройском капитане разведки швы подживали хуже. Но радовало, что то уродство из хромированного шпателя и сталистой проволоки, на которой держалась его правая большая берцовая кость, выдержало тот его рывок. Врать Митяю я тоже не стал, сказав, что если бы нога развалилась снова, то её вероятнее всего пришлось бы ампутировать по колено. Глаза Козырева давали понять, что в содеянном он не раскаивается ни грамма, но за честность признателен и гарантирует больше режима не нарушать. Если не будет больше никаких эксцессов. Проследить за этим обещал Мальцев, вошедший к ним в палату, когда я уже собирался выходить.

— Иван Николаевич, Коля сказал, задумка с постом у входа для фиксации времени ваша была? — спросил-утвердил он.

— Без отчества можно, и на «ты». Иван — я протянул ему руку, которую он тут же и пожал, вызвав какую-то понимающе-добрую улыбку на обрамлённом бинтами лице Козырева. — Моя, да.

— Спасибо. Удобная штука и полезная. Людей не хватает, про возможность задействовать выздоравливающих я не подумал, — если он и смущался, то заметно этого не было. Он вообще всегда выглядел не то как деревянный столб, не то как стальной канат.

— Да не за что. Одно дело делаем, — пожал я плечами.

— Какое? — вопрос тоже прозвучал без эмоций, но взгляд внимательный выдал интерес.

— Воюем. И побеждаем, как я слышал, — ответил я и вышел. В третьей операционной уже ждали.

Света Костакова вернулась к вечеру. Я как раз только вошёл в ординаторскую, едва сев к столу и потянув руки в сторону кружки, над которой курился призрачно-седой парок.

— Иван Николаевич, есть разговор, — выпалила она громким шёпотом, вообще неожиданным для помещения, где сидели люди. — Не при всех.

Хмурый Гранин что-то писал, пристроившись у подоконника, Катя Белова заполняла формуляры, Ильина тренировалась вязать разные узлы обеими руками одновременно — я научил. То, как посмотрела на Свету геройская товарищ военфельдшер Смирнова и вовсе настоятельно требовало начать переживать за тощую. Она окинула Костакову взглядом, каким осматривают раненого на сортировке: степень повреждений, прогноз на выживание. Прогноз, кажется, удручал.

— Пойдём, — я встал, накинул шинель, висевшую на вешалке у двери. — Соорудите Свете тоже чайку, что ли? Вон бледная вся, пешком с Энгельса шла, а там ветер какой…

Уходя и прикрывая за собой дверь, я слышал за спиной бормотание Оксаны. Она как раз потянулась к чайнику, и до меня донеслось что-то про всю родню по материнской линии — и щуплой Светки, и самого Энгельса, и почему-то Карла Маркса, которого товарищ Смирнова ласково назвала «патлатой падлой в бороде».

Мы отошли к лавочке, где никого не было. Облюбовавшие её за лето и раннюю осень водители по причине наступления холодов перебазировались ближе к кухне. Или по какой-то другой причине, но их голоса с того крыла доносились частенько, сопровождаемые смехом товарища Плетнёвой.

— Это вам, Иван Николаевич! — Костакова залезла за пазуху и вытянула оттуда свёрток в плотной коричневой обёрточной бумаге, перевязанный бечёвкой. У приличных военфельдшеров, как некстати подумалось мне, это называлось бы «достать из-под груди», но в Светином случае выходило исключительно «из-за пазухи».

Я развернул бумагу. Внутри свёрточка обнаружились часы. Наручные, с широким кожаным ремешком, прямоугольные, массивные, как кирпич. Корпус сиял, секундная стрелка, отдельная, под часовой и минутной, бегала по кругу. Почему-то бросилась в глаза забавная «семёрка», больше похожая на «двойку» вверх ногами — цифры на белом циферблате были будто рукописными. Я перевернул часы и увидел на задней крышке гравировку: «От УНКВД Тамбовской области тов. Николину И. Н. с благодарностью и на добрую память».

— Андрей Ильич сказал, что вам, как доктору, без часов никак, — тараторила Света, заглядывая мне в лицо и приподнимаясь на цыпочки. Глаза её горели любопытством, нос, казалось, заострился ещё больше. — Там и надпись есть!

Я молчал, разглядывая подарок. Часы в это время были вещью штучной, дорогой. Тут умели ценить время, которое на войне имело совсем другое значение, так похожее на привычное врачам. В операционной важно время наложения жгута, важна каждая секунда, проведённая без пульса или дыхания, и часы на руке — такой же рабочий инструмент, как зажим. Или скальпель. Мысли о котором снова заставили нахмуриться.

— Вам не нравится? — ахнула военфельдшер. Какие разные на этой войне военфельдшера…

— Да нет, хорошие часы, спасибо. Что ещё велел передать товарищ Березин? — поднял я глаза, затягивая непривычно широкий ремень на запястье не глядя.

— Что рад тому, что в госпитале работают сознательные коммунисты, в связи с чем… — начала она бодро, а потом подсбилась. — Потому что… Это…

— Ты своими словами скажи, Свет, не дословно. Мы не в школе, не на экзамене. Он завязал свёрток и протянул его тебе со словами. С какими? — спокойно спросил я, надеясь, что ровный голос успокоит и её. Вряд ли девчонка имела богатый опыт общения с чекистами и принимала творившийся вокруг опасный бардак так же стоически, как Серафима. Или Оксана.

— Ну, в общем… Андрей Ильич… То есть товарищ майор государственной безопасности сказал, что решительные и самоотверженные действия вашего нового доктора помогли избежать дальнейших мирных жертв. Что он, то есть вы, чутко понимает момент и зорко чего-то там, — она, вроде бы, даже зажмурилась от напряжения.

— Бдю? — хмыкнул я.

— Да! — тощая распахнула глаза. Я только сейчас заметил, что они голубые, как мирное небо. Или как у одного из тех, кого я шил вчера. Или у того, которому чуть не выколол точно такой же писчим пером…

— Товарищ Николин зорко бдит за порядком и бесперебойной работой госпиталя, стоя на ответственном посту, и долг каждого — посильно помогать ему, — выпалила она, дорвавшись, видимо, до «прямой цитаты». Вот память-то.

Ладно. Судя по всему, ей, инициативной и ответственной комсомолке, Березин решил на словах ничего не передавать, ограничившись стандартной морально-волевой накачкой. А мне передал часы с надписью «на добрую память». В том, что память у него и его коллег вполне добрая, в смысле исправная и отлично работающая, у меня сомнений не было. В том, что у меня с появлением новых часов появится больше свободного времени — были.

— Молодчина, товарищ Костакова! Хвалю! Память — верный друг и помощник каждого советского врача, —торжественно сказал я, едва не плюнув — во как работают формулировочки товарища «Деда», дистанционно бьют прямо в сознательность.

Она вытянулась и расправила узкие плечики, задрав тонкий нос. Ну да, доброе слово и кошке, и Светке…

— Пошли в тепло уже, вон, дрожишь вся, — я развернулся, пропуская её вперёд.

В ординаторской было как-то непривычно тихо. Не перешучивались Смирнова с Ильиной, не бубнил что-то Гранин, не заливалась звонким смехом Катя Белова. Как пел в годы моей юности один рокер: «В воздухе пахнет бедой». И взгляд Оксаны, которым она едва не вынесла меня обратно в коридор, стоило только открыть дверь, это подтверждал полностью.

— Товарищи памятный подарок передали, — я вытянул вперёд левую руку, запястьем наружу. Всегда носил часы именно так, если носил.

Все взгляды сошлись на серебристом «кирпиче» и широком браслете. Костакова проскочила за моей спиной неслышно, как мышка — видимо, тоже чувствовала напряжение.

— Давно пора, —буркнула Оксана, поднимая глаза. — А то ходишь, как этот…

— Это который? — я картинно подбоченился и изогнул бровь. Прыснула Катя, хмыкнул Гена, улыбнулась Серафима.

— Да как дурак без часов! Того и гляди всё проспишь! — отозвалась Смирнова. Вроде бы и без намёка, а вроде и с ним.

— Чего я проспал-то? — удивление играть не пришлось.

— Всё, говорю же! Днём, пока ты опять в дерьме ковырялся, выдра эта приходила, тебя искала! — да что ты будешь делать, кому ещё не повезло попасться сегодня ей на глаза⁈

— Какая? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, ну ты глянь на него, Фим? Кругом бабы хороводятся так, что он аж путается в них! Ну ходо-о-ок у нас Иван Николаич, ну геро-о-ой! — яду в её голосе хватило бы, наверное, на батальон фашистов. На роту — точно, с запасом.

— Да эта, массовая затейница, культорг из клуба, что в прошлый раз детишек с жалостными песнями приводила, —смилостивилась надо мной, так и стоявшим молча в ожидании, Оксана. — Вот, макулатуры принесла полпуда: стихи, песни, все пироги. Просила перед следующим выступлением утвердить этот, как его… репей? Ремень?

— Репертуар? — пискнула Костакова.

— Его, ага. Раз у нас без доктора Николина ни песни не поются, ни единого вопроса не встаёт — на, Ваня, колготись! — она протянула листы мне.

А чертенята, что прыгали между её длинных ресниц давали понять, что обижаться на геройскую Оксану Палну было глупо. Но я и не собирался.

Друзья, у нас для вас «шок-контент» в авторском канале Гурова. Такого Олега Дмитриева вы точно не видели:) но увидите!

Канал в Максе

https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI

Канал в телеге

https://t. me/gurovbooks