Глава 15 · Кто кого озадачит?

Вот это номер. А так всё, вроде бы, ладненько складывалось…

Я не сел, а практически упал на койку. Та жалобно скрипнула. Видимо, была со мной полностью согласна — куда угодно, но вот только не в Москву октября сорок первого!

— Ну так чего, какие новости тут у вас? — спросил из темноты товарищ майор госбезопасности голосом доброго дедушки-пенсионера, будто интересовался у баловника-внука успехами в школе. — Замотали дела-то, видишь. Ну, кого ещё на чистую воду вывел? Где ещё отнял хлеб у моих товарищей?

Говорить мне по-прежнему не хотелось. Да и не моглось, пожалуй. После всего, что случилось за последние дни и даже часы, сил на разговоры с такими собеседниками не оставалось вовсе. И даже его шутки сейчас доходили с трудом. Наверное, потому что понимать их было нечем — та часть мозга, которая отвечала за юмор и дипломатию, временно отключилась за ненадобностью, уступив место другим, что отвечали за базовое функционирование организма: дышать, сидеть, удерживая равновесие. Я продолжал молча смотреть на изрезанное глубокими морщинами лицо Березина. В тусклом свете керосинки оно выглядело ещё старше, чем в прошлый раз. И на живое походило меньше.

— Ла-а-адно, выдыхай уже, — протянул он, поняв, что я не реагирую. — Подыши-подыши, я серьёзно говорю — помогает. Что-то про вентиляторы там было… — Березин наморщил лоб, и от этого лицо его стало похожим почему-то на старую свёклу.

— Гипервентиляция лёгких, — нейтрально произнесла какая-то часть доктора Николина. Видимо, та, что не была занята экспресс-стресс-анализом ситуации.

— Она, точно! — воодушевился Дед, но как-то неискренне. — Так чего в городе-то? Как служба?

— Да по-старому всё, — пожал я плечами. Движение вышло каким-то деревянным, неестественным. — Лечим себе потихоньку тех, кто помереть норовит.

— Да? И как, успешно? — он прищурился.

— Проверка вот давеча была, — способность говорить возвращалась как-то частями. Сперва вернулся голос, потом — способность строить фразы длиннее двух слов, а теперь вот даже что-то вроде иронии, которую наверняка строго осудила бы моя Окся. — Признали удовлетворительным.

— Ну, ты органам-то не ври, — Березин погрозил пальцем. — Не «удовлетворительным» и «отличным», а это, милый мой, сильно разные вещи. Как и то, кто именно оценку даёт тем вещам.

Старый чекист выговаривал мне за что-то? За то, что я пытался приуменьшить успехи? Или наоборот провоцировал? Или… Нет, в угадайку с такими людьми играть было глупо. И опасно.

— Ну да, результаты работы «четырёхсотого» признали отличными, — Привычные, казённые слова говорились куда легче, их не надо было обдумывать и взвешивать, и я перешёл на них полностью. — Сомнения в достоверности статистики по летальности сняли. Методики, касаемые чрескостного остеосинтеза и раннего протезирования…

— Ну ладно-ладно, опомнился, я гляжу, — Березин отмахнулся от моих слов, вроде бы с неудовольствием, но в глазах его мне померещилось что-то похожее на одобрение. — По моим что? Не подводят?

Странно было снова слышать слово «мои» от человека, который, вроде как, должен был мыслить исключительно категориями уровня Родины и партии, ну и безопасности их обеих. Но, видимо, даже у таких людей были личные привязанности. И, вероятно, личная ответственность за тех, кого они курировали, в своих, соседних или прочих ведомствах.

— Неоценимую поддержку оказывают! — я оживился и полез в тумбочку. Во-первых, потому что ухватился за первый выпавший шанс отвести глаза от его острого взгляда, а во-вторых, потому что и впрямь успел набросать между операциями бумагу, в которой отметил все до единой ситуации, когда родная госбезопасность помогла медицине в целом и отдельно взятому мне в частности. — Вот тут у меня докладная.

— Эва как, докла-а-адная… — пробурчал Дед и полез во внутренний карман, откуда извлёк вытертый кожаный футляр для очков. — Ну, давай свою докладную.

Он нацепил очки на нос и развернул листок. Я смотрел за тем, как его глаза привычно-цепко побежали по строчкам.

— Ох ты, как по-знакомому писано-то, — хмыкнул он. — «Понимая важность», «поражая скоростью реакции», «самоотверженным напряжением всех сил»… Ты в каком полку, говоришь, служил-то?

— Четыреста сорок девятый горно-стрелковый… — начал было я, машинально выпрямляясь.

— Да не тянись ты, не на плацу, — перебил Березин, не поднимая глаз от бумаги. — Риторический вопрос был. Хорошая бумага, грамотная. Я заберу?

Он уже начал складывать листок, но зачем-то уточнил.

— Конечно, — я пожал плечами. — Для вас же и писалось.

— Хорошо писалось, — кивнул он. И вдруг прищурился поверх очков. — А Сергеичу не ты ли, аспид, те же самые слова нашёптывал для отчёта?

— Я, — оставалось только сознаться. И повесить нос, как школьнику, которого поймали за списыванием. Хотя, справедливости ради, поймали-то не меня, а Покровского, и даже не поймали, а только заподозрили, но я был младше по званию.

— Молодцом, товарищи советские медики, молодцом! Правильно всё пишете, правильно оцениваете. А то война только началась, а со всех щелей уж попёрло…

— Андрей Ильич, — вдруг ляпнул я, сам не зная зачем. — Приглашаю вас на новоселье. Пользуясь, так сказать, случаем.

Он уставился на меня. Очки, которые он уже успел снять и держал в руке, замерли на полпути к футляру.

— Все б так пользовались, — брюзгливо отозвался он, но, кажется, просто по инерции.

— Как учили, — я развёл руками.

— Всех бы так учили, — буркнул Дед. Но тут же оборвал сам себя, будто спохватившись: — Так чего ты там про завтрева-то говорил?

— Так новоселье ж. Николины и Чарные на новую жилплощадь перебираются. Всем, кто помог, всем хорошим людям стол накроем, как полагается!

— Полагается ему, — проворчал Березин, но я уже видел, что он сдаётся. В таком возрасте и с таким опытом просто так перестать брюзжать было, наверное, непросто — привычка, выработанная десятилетиями службы.

— И ты что же, хочешь, чтобы на этом новоселье присутствовали сотрудники облуправления НКВД? — в его голосе мне послышалось что-то, похожее на удивление. — Ты вообще думаешь хоть иногда, что говоришь-то? Понимаешь, как это будет выглядеть?

— Понимаю, — я говорил чистую правду, ту, в которую верил, и это слышалось. — Именно поэтому и приглашаю. Чтобы все видели: мы все делаем общее дело — и те, кто воюет, и те, кто лечит, и те, кто обеспечивает порядок в тылу. А если кто-то думает иначе — пусть подумают ещё раз. Предпоследний раз, перед деятельным раскаянием.

Откуда что взялось? Наверное, это говорила во мне память Вани Николина, который когда-то выступал на партсобраниях и писал заметки в стенгазету. Но моя, пожалуй, сказала бы то же самое. Только ещё матом бы добавила.

— Ну да! — поднажал я, пока Дед не успел возразить. — И в целях дальнейшей дружбы родов войск, а ещё советских медицины, промышленности и госбезопасности!

Глаза мои в этот момент, наверное, сияли в тёмной келье звёздами, чистотой и искренностью, как у октябрёнка. Хотя, признаться, не имел ни малейшего представления, были ли уже тут октябрята. Пионеры точно были, и даже герои, это я помнил из старой детской книги, красной такой, где на обложке был Марат Казей с гранатой в руке. Мальчик, красный партизан-разведчик, Герой Советского Союза. Посмертно.

— Придём, ладно, — махнул он рукой. И вдруг, без всякого перехода, добавил: — К семнадцати часам общий сбор. Эшелон, что в одиннадцать придёт, как раз успеете отработать.

Вот так, значит. Не просто «придём», а уже и время известно, и оперативная обстановка учтена, как и все прогнозы по ней. Он знал, когда придёт эшелон, сколько времени нам понадобится на обработку раненых, и даже во сколько мы планировали начать новоселье, хотя я, честно говоря, сам ещё не знал времени точно. Хотя, чему, в самом деле, удивляться при разговоре с такими товарищами?

— Есть — успеть отработать! — гаркнул я явно громче необходимого.

— Ну вот и славно, — он поднялся с Колиной койки, которая скрипнула неуверенно и жалобно, будто благодаря за условно-досрочное освобождение. — А что ты там про кислородные трубки-то говорил?

Да, покой нам продолжал только сниться. Но с каждым днём уже всё реже.

Мы с Андреем Ильичом дошагали до кабинета Покровского в сопровождении Коли с Серёгой, обнаружившихся под дверью, ясное дело, совершенно случайно.

В кабинете главврача нас уже ожидали трое мужчин в штатском, но по их речи, по внешнему виду я как-то сразу понял: не врачи и не снабженцы. Инженеры, притом той самой, старой советской школы. Они задавали вопросы, мы с Николаем Сергеевичем отвечали, Березин слушал, изредка вставляя сугубо нейтральные реплики, от которых мужчины почему-то начинали ещё быстрее строчить карандашами, откидывая пятернями назад волосы с высоких лбов. Покровский рисовал на листе план госпиталя, отмечая крестиками те семь палат по северной стене, которые нужно было обеспечить кислородными магистралями.

Задачка оказалась сложнее, чем я предполагал. Кислород — штука опасная: баллоны высокого давления, редукторы, вентили — всё это требовало не только прокладки трубок-шлангов по стенам. Одна искра — и корпус взлетит на воздух. Инженеры исписали листов по семь каждый — какие-то расчёты, схемы разводки.

— Сделаем, — коротко резюмировал старший из них. — Трубы медные, арматура латунная, прокладки паронитовые. Найдутся? — он посмотрел на Березина.

— Найдутся, — кивнул Дед с видом человека, который с детства точно знал, что такое паронит, и где он находится в изобилии.

— Давай-ка, Сергеич, ныряй под стол, — велел он, едва за таинственными технарями закрылась дверь. — Знаю, у тебя армянский там есть. Ох, и уважаю я его!

Андрей Ильич сам разлил напиток по рюмкам. Себе — чуть больше, остальным — по капле, но так, чтобы и не обидеть.

— Ну, товарищи, — провозгласил он, поднимая рюмку, — за Победу! За нашу Победу!

Дед не метнул напиток в рот по-пролетарски, одним глотком, а выпил осторожно, смакуя, как пьют знающие толк люди. Мы ломаться тоже не стали.

— Так, ну что, время позднее, — он прихлопнул ладонью по столу, и рюмки, стоявшие кучкой, робко звякнули. — Завтра всем работать и праздновать. А точнее, уже сегодня. Расходимся.

— Вань, помнишь, да? Чуть что — трезвонь, не робей, во все колокола бей. Днём и ночью, — обернулся он перед самой дверью.

— Помню, — кивнул я.

— Николай Сергеич, спасибо за гостеприимство. Пора.

Дед положил ладонь на ручку двери.

— А как там Москва? — вырвалось у меня как-то даже неожиданно робко.

— А в Москве, Ваня, сейчас роза ветров плохая, — отозвался он не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, устало. — Вихри враждебные. Кста-а-ати, спасибо, что напомнил. Ни к чёрту память-то старая, мешок дырявый!

Он повернулся, шутливо хлопая себя по лбу. Но в глазах шуток не было и в помине — сплошная вечная собранная усталость человека, который будто бы и впрямь, как в той песне, никогда не спал и был всё время начеку.

— Пакет тебе. Там несколько писем, вроде бы, но ты уж сам разберёшься, не маленький, чай.

Прямоугольный конверт из плотной коричневой бумаги оказался у меня в руках самостоятельно, волшебным образом, потому что Березин, вроде бы, ни единого движения не сделал.

И товарищ майор госбезопасности неслышно вышел во тьму, аккуратно притворив за собой дверь, до щелчка.

— Чего думаешь? — спросил Покровский, выждав некоторое время, не сводя глаз с пакета.

— Отвыкаю, — буркнул я, покосившись на портрет Сталина. Вождь, как всегда, смотрел куда-то вдаль, на великие свершения и победы, и до мелких проблем какого-то там военврача третьего ранга ему не было никакого дела. Может, одно и с к лучшему. Только вот не факт, что так оно и было.

— Тоже верно, — Покровский понимающе кивнул. И протянул мне ножичек для вскрытия корреспонденции. Жестом ассистирующего хирурга или даже скорее медсестры, подающей вовремя нужный инструмент. И движение, и предмет были знакомыми — письма начальник госпиталя взреза́л родным до боли скальпелем.

В пакете обнаружилось четыре листа. В первом была благодарность от Валентины Валентиновны Гориневской, главного травматолога Красной Армии, за методику остеосинтеза. Ниже была приписка, сделанная явно другой рукой, с рекомендацией продумать защиту от инфекции конечностей с наложенными аппаратами, путём бинтования, наложения стерильных повязок или обёртывания стерильным же полотном. Я едва не плюнул — забыл про это совершенно. В больницах и клиниках моего времени с асептикой и антисептикой всё обстояло сильно по-другому. Как говорила одна сестра-хозяйка: «Да у меня тут с полу есть можно!» — кварцевание, мытьё поверхностей с дезсредствами делали помещения и впрямь почти стерильными. Но для сорок первого года и эвакуационных госпиталей это было за пределами возможного. Но сильнее всего поразила подпись внизу: «Благодарю за методику, взяли в работу, вижу перспективы применения. Н. Н. Приоров».

Я поднял глаза на Покровского.

— Николай Николаевич, главный хирург Главного управления эвакогоспиталей, — пояснил он, решив, что меня озадачила незнакомая фамилия.

Но озадачила не она. Да и фамилия, говоря откровенно, была знакомой. Кто же из врачей не знал академика Приорова, начальника ЦИТО⁈

— Он лечебно-протезный институт создал с Розановым, — продолжал ненужный ликбез Николай Сергеевич, — в прошлом году переименовали в центральный институт травматологии и ортопедии.

Я только кивал. Вот это да! Вот это мощь, живые корифеи, настоящие мастодонты, гиганты! Это тебе не на коленке или в цеху Тамбовского завода прототипы вытачивать, это же, получается, официальное признание, высочайший уровень! Это сколько же народу получится спасти, с такой-то поддержкой!

— Смотри-ка, второе письмо от него лично, — удивился главврач, сдвигая в сторону первый лист. Понимая, что я так и буду сидеть, тараща незрячие глаза на подпись легендарного доктора.

На втором листе были описаны рекомендации по улучшению конструкции. Часть из которых, как я знал, опробовал в своё время Гавриил Абрамович Илизаров, и признал неэффективными. Но у него были месяцы и годы практики для этого. Восхищало другое — сам Николай Николаевич Приоров писал мне! И это больше всего было похоже на начало переписки двух учёных, двух практиков, увлечённых своим делом профессионалов, я о таком только в учебниках читал. А теперь сам оказался одним из них. И это первое письмо было только началом, но невероятно многообещающим.

В третьем листе, на строгом бланке Наркомздрава, было предписание изложить подробно в письменной форме порядок действий первичной медико-санитарной помощи, в том числе то, что в ряде донесений фигурировало под абревиатурой «КУЛАК». И поделиться соображениями касательно организации работы военной хирургии в целом. Это на приглашение к началу дружеской переписки не походило вовсе, и на подпись я смотрел уже с неподдельным удивлением.

— Миловидов, Сергей Иванович, — пояснил уже гораздо более полезно Покровский. — заместитель самого Георгия Андреевича Митерёва, наркома здравоохранения, начальник Главного управления эвакогоспиталей. Ну и письма тебе пришли, Ваня…

Да уж, это ещё мягко сказано. Радовали из прочитанного пока две вещи. То, что я уже передал и ещё только передам в Главное управление, тщательно изучено и будет изучаться в дальнейшем, людьми, которые куда лучше меня понимали в местных военных советских реалиях и обладали полномочиями, о каких я и догадываться не мог. И не хотел, признаться. А ещё то, что дата требуемого предоставления изложенных в письменной форме мыслей указана не была. А то написали бы: «прислать завтра» — и привет всем плановым и экстренным операциям, держи, Николин, ручку, а не скальпель. Да ещё и не ручку, а пёрышко, и чернильницу не урони.

— Что-то я как-то опасаюсь последний листок смотреть, — неожиданно признался начальник госпиталя, убирая руки от бумаг. — После таких подписей там, пожалуй… любая может быть.

С этим я тоже был согласен, и смотреть четвёртый лист тоже не хотел. Но был обязан.

'Ваши методики, Иван Николаевич, уже нашли горячее одобрение у коллег. Прошу с пониманием отнестись к запросу товарища Миловидова, и с ответом по возможности не затягивать.

Также рекомендую немедленно подготовить и иметь в постоянной готовности военно-полевой хирургический набор, набор лекарского помощника, запас требуемых препаратов для оказания экстренной врачебной помощи, а также операционную бригаду.

В самое ближайшее время вполне возможна отправка самолётом в прифронтовую полосу.

С наилучшими пожеланиями, дивврач Данайтис В. О.'.

Но куда сильнее поразила краткая пометка фиолетовыми чернилами в верхнем правом углу:

«Согласовано. Л. Берия»