Глава 16 · С новосельицем

На букву «Л», похожую на «П», я смотрел долго. На «Б», напоминавшую восьмёрку или знак бесконечности, вставший «на попа́», смотрел ещё дольше. Да, к бесконечности военврач третьего ранга вдруг оказался неожиданно близко. Этот вот росчерк фиолетовыми чернилами мог значить очень многое, от внезапного вызова в Москву до чего-то такого, о чём я даже думать не хотел, а Ваня Николин и не мог. Воображение, обычно довольно бойкое, сейчас как-то отказывалось работать. Будто споткнулось об эту самую букву «Б» и всю остальную фамилию генерального комиссара государственной безопасности, упало и теперь лежало без сознания.

Я вздрогнул от голоса Николая Сергеевича. Тот прозвучал глухо и сдавленно:

— Что думаешь делать? — спросил Покровский.

Я не ответил сразу. Сперва на самом деле подумал, серьёзно, обстоятельно, так, что даже сам удивился такой своей способности. Потому что та часть мозга, которая ещё секунду назад была парализована лицезрением подписи всесильного наркома, вдруг заработала с утроенной силой. А память Вани Николина и вовсе орала где-то в глубине сознания, дурным голосом, без слов, но предельно понятно: всё, шутки кончились. Совсем.

— Начну с подготовки «тревожного чемоданчика», — сказал я. Простые и будничные слова прозвучали в тишине кабинета как-то особенно зловеще. — Потом переговорю с Губерманом. И с Окс… с женой. А потом сяду за подготовку предложений для Миловидова.

Предложения не выходили, а будто выпадали изо рта. Одно за другим, сухие, лаконичные, как пункты оперативного плана или винтовочные выстрелы на снайперских стрельбах. Да уж, тут уже промахиваться было вообще ни к чему. Начальник госпиталя только кивал в такт, мрачнея с каждым следующим.

— Виноват, Николай Сергеевич. Не с того начал. Прошу вашего разрешения на то, чтобы немедленно приступить к выполнению озвученного плана.

Лицо главврача светлее и безоблачнее не стало. Оно и понятно: какой уж тут свет, когда твой лучший хирург вдруг сделался прозрачным, как привидение, потому что в любой миг теперь мог отбыть неизвестно куда, подчиняясь приказу и решению. И подпись, которая стоит под тем решением, обсуждению не подлежит.

— Разрешаю, — глухо проговорил он. Потом помолчал, будто взвешивая что-то в уме. — Может, зря Оксану Павловну-то?

— Если взять Ильину — «четырёхсотый» просядет по хирургии критично, — сказал я вслух то, что уже несколько раз прокрутил в голове. — Серафима — второй хирург, без неё не вытянуть поток. А Белова, Климова, Костакова — они хорошие сёстры, но самостоятельную работу не потянут. Опыт перелётов и работы на санавиации у Оксаны больше.

То, что больше он всего на пару полётов, говорить я не стал.

— Ладно, — он вздохнул тяжело, будто тоже только что постарел лет на двадцать. — Но давай завтра, хорошо? Сегодня — спать. Как это ни обидно, спать тоже нужно.

Я кивнул.

Да, ночь не задалась с самого начала. Вот с того самого мгновения, как прозвучал в моей холостяцкой норе, которую я завтра, а вернее уже сегодня, собирался без сожаления оставить, голос старого чекиста. Вот как чувствовал, что ждать ничего хорошего не стоило. Хотя, с другой стороны, плохого-то тоже особо ничего не произошло. Пока.

Наборы Оксана принесла без вопросов, и хирургический, и фельдшерский, и «лекарского помощника», тех вообще четыре штуки. Всё, что могло понадобиться для экстренной операции в полевых условиях. Инструктаж усечённой «группы быстрого реагирования» в составе молодой семьи Николиных и Ивана Израилевича Губермана прошёл тоже быстро. Лица у всех были примерно одинаковые. Стальная товарищ военфельдшер аж до скрипа стискивала зубы, чтоб не изложить своё видение ситуации. Ваня Губерман привычно молчал. Хмурыми были все трое. Такими же, как Зина, прознавшая откуда-то о том, что формируется какая-то странная группа, да аккурат в день новоселья. Как Покровский, что неожиданно жёстко затребовал в свой кабинет Чарного с Мальцевым и едва ли не час чего-то там им доносил в громкой форме. Как Козырев, который попался на глаза, выкатывая из палаты Сергуни каталку с Тимофеевым

Но сделать ничего не мог даже начальник госпиталя. Даже высшее партийное начальство города и области. Любого города и любой области. О том, чья резолюция стояла на записке Данайтиса, как и о ней самой, я, понятное дело, никому не рассказывал. Но никто и не спрашивал. Мы все были командирами Красной Армии, все прекрасно понимали значения понятий «приказ», «долг», «служба». С одной стороны, даже как-то странно: пал гнилой царский режим с его устаревшими понятиями вроде дворянских чести и долга. С другой — вокруг была война, у нас был общий враг и общее руководство. В одном лице председателя Ставки Верховного Главнокомандования, Совета Народных комиссаров, Государственного комитета обороны и ЦК ВКП(б), товарища Сталина. И в этом времени никто в здравом уме не называл его усатой сволочью, и не только из-за того, что свежа была память о чистках. Каждый, хоть мало-мальски умеющий думать, понимал, какая невообразимая ответственность лежала на одном этом человеке. И каждый в меру сил старался помочь ему, защищая Родину. Тоже на всех одну.

Эшелон отработали штатно. Он пришёл ровно в одиннадцать, как и обещал Березин. Потерь по пути от палаточного госпиталя возле путей до стационарного на Лесной улице не было.

Со мной спина к спине встал военврач, представившийся Славой Коркуновым. Он прибежал вместе с первыми носилками — крепкий мужик лет тридцати, с сединой на висках, руками и взглядом хирурга. Тут же, сходу, без раскачки включившись в работу, он показал себя хорошим, знающим хирургом. Я только успевал перекидываться с ним короткими репликами, а Слава кивал и работал — быстро, чисто, без суеты. Когда сортировка-приёмка закончилась, я ещё размыться не успел, как подошёл неслышно Серёга Мальцев.

— Передал, — выдохнул он мне на ухо.

Я только кивнул. Развёрнутые описания тактических протоколов и требуемые «соображения касательно военно-полевой хирургии в разрезе Главного управления эвакогоспиталей», всё самое основное, я успел изложить за три часа, заняв стол в кабинете Покровского. Сам Николай Сергеевич дремал там же, на кушетке. Ординаторская была занята спавшими коллегами, кто не дежурил. А у начальника госпиталя на столе было аж две лампы, включая ту, что «добыло-спасло» наше домовитое звено, нагнавшее ужаса на снабженцев. Бумаги я передал Мальцеву, командиру того звена, велев отдать Березину. А сам ушёл-таки спать в свою каморку. Сорок минут сна — это очень много для тех, кто понимает.

— Новости есть оттуда? — уточнил я.

— Нет, всё по плану: к семнадцати ждут. Обещали сюрприз, — помолчав, добавил он.

— Вот хоть бы денёк без них, хоть бы единый денёчек! — не выдержала Оксана. Она стояла рядом, вытирая руки полотенцем после мытья, и глаза её светились тревожно.

— Тише, Оксь, не шуми, — попробовал было унять её я, краем глаза заметив удивлённый взгляд Коркунова, что размывался рядом.

— А я не могу тише, товарищ военврач, муж дорогой! — едва ли не прорычала она. Щёки её раскраснелись. — У меня новоселье на носу, и свадьбу замылили! Это я про всякое прочее, как ты говоришь, «мещанство» молчу! А могла бы добавить пару слов, мать-то их! Про первую там, про брачную!..

— Отставить, жена! — рявкнул я. Вот уж где не ждал семейных сцен, да так быстро.

Её глаза блеснули, но не зло, а обиженно. И я добавил — уже мягче, тише:

— Признаю́! Вкралась досадная накладка. И не одна, — я покосился на Серёгу. Тот — небывалое дело — потупился. — Но это всё исключительно ввиду того, что мы с тобой брачующиеся начинающие, опыта никакого не имеем. И война вокруг, ни минуточку. Но я тебе торжественно и прилюдно обещаю: всё будет хорошо!

— Когда⁈ — перебила она. — Число, время?

— Точное время мне обещали довести чуть позже, — я развёл руками с максимально честным выражением лица, на какое только был способен. — Как только узнаю — сразу сообщу. У меня от жены секретов нет, ты же сама знаешь.

— Твою-то в гробину, ну вот как с тобой ругаться, Николин? — она вдруг улыбнулась. Устало, но искренне. — Ты же из любой ссоры шапито устроишь, а я потом сама же буду смеяться и злиться на себя за это.

— Не надо со мной ругаться, — я поднял палец. — Я полезный и хороший. А ещё неприхотлив в быту и скромен, как бог!

В тот раз удалось-таки разрядить обстановку, хоть и не велела мне моя стальная Оксана Пална шутить.

— Это чего? — выдохнула жена, сбавив шаг.

Она была в форменных шинели и берете, а я нацепил ушанку и, по её настойчивой рекомендации, пальто, одно из тех двадцати двух, которые привезли вместе с зеркалами. Я отпирался до последнего — серый цвет «мечта управдома» и покрой «на Моргунова в ранней молодости» были несказанно далеки даже от моих, крайне скудных, познаний о моде и стиле.

— Серёг, это чего? — я сделал вид, что переадресовал вопрос Мальцеву. Хотя на самом деле — тоже выдохнул удивлённо.

Перед нами, между нашим домом и Интернациональной улицей, стояли две палатки. Только это были не те палатки, к которым мы привыкли, — не санитарные, не операционные, не «барачного типа», в которых работали днём. Это были сооружения раза в два больше. Соединённые вместе по коротким сторонам, они образовывали единое пространство, над брезентовыми крышами которого клубился дымок. Изнутри доносились голоса — весёлые, громкие, явно праздничные.

— ПАХ! — добавил Серёга с таким видом, будто это всё объясняло.

— Кто пах? — уточнил я хмуро.

— Цеха для полевого автохлебозавода, — как дураку пояснил Мальцев. — Оборудования нету, столы-лавки внутри расставили. Вас одних ждут.

— Новоселье в автохлебозаводе. И свадьба, — медленно повторила Оксана. — Садись на лопату и полезай…

— Я на лопату не готов! — решительно заявил я. — Я картинки видал, которые Кондратий Степаныч показывал! И пока того сказочного шифоньера своими глазами не увижу — в печку ни ногой! И трюмо нам обещали!

Мы переглянулись, хмыкнули одинаково — и пошли к шатрам. Народу на улице почти не было, а те, кто был, скорее угадывались в сумерках, чем были видны. Но по тому, как они стояли, становилось понятно: эти тут не случайно.

— Ну, вас не дождёшься! Штрафную молодым! — зашумел Покровский, едва мы вошли под полог.

Внутри было светло и даже жарко. Тёплый свет от керосинок, висевших чуть ли не гроздьями, заливал длинные столы, сколоченные из свежих, ещё пахнущих смолой досок. Вдоль столов, на лавках, сидели люди. Много людей. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть.

— Окся! Ты, ёксель-моксель, на сносях два года будешь телиться, раз на свою же собственную свадьбу опаздываешь! — взревела румяная Плетнёва со стаканом в руке.

— Ну-ка не пугайте Николиных! Убегут — ищи их потом по всему городу! — пошутил Семён Трофимович Митряшов, сидевший рядом с нашей завпищеблоком. Начальник облуправления НКВД. Кажется, пошутил. Лучше бы, чтоб пошутил, честное слово.

— Да расступитесь вы уже в самом-то деле! — хрипловатый басок Березина, как взмах дирижёрской палочки, сделал всех на несколько тонов тише.

Столы были установлены буквой «Ш», только вверх ногами: от «президиума» тянулись три ряда, за каждым из которых в два ряда сидели гости. Половины, если не больше, из которых я совершенно точно никогда в жизни не видел. Какие-то люди в штатском, какие-то — в форме без знаков различия, какие-то — в гимнастёрках с петлицами. Но все смотрели на нас приветливо, тепло, с улыбками.

Чуть левее от центра сидели и махали нам Коля и Лида Чарные. Там же были и Зина, и начальник госпиталя, и Александр Васильевич Матросов, начальник тамбовской милиции, и оба самых старших чекиста.

— Здравствуйте, дорогие гости! — я усадил жену, она сняла с грацией королевы свою шинель и осталась в том самом синем платье. Дамы за столами буквально впились в неё взглядами. — Большое спасибо всем, что смогли прийти на наш праздник, и приношу извинения за то, что заставили ждать.

Столы сдержанно загудели: дескать, не стоит извиняться, мы всё понимаем.

— За знакомство и за новоселье подниму следующий тост, — продолжил я. — А этот — за Победу!

— УРА-А-А!!! — качнуло передвижной хлебозавод единым рёвом.

Кричали мужчины и женщины, разных возрастов, национальностей, профессий. Но каждый здесь любил Родину и верил в Победу. И это было непередаваемо.

Потом были и другие тосты, поздравления, знакомства и подарки — скромные, но от всей широкой советской души.

Интеллигентный мужчина в галстуке и очках, оказавшийся тем завбазы ОРСа, который сразу понял, что с Оксей в сопровождении двух красных командиров спорить — самоубийство, был представлен как Нил Павлович Старский. Он передал приветы и наилучшие пожелания от «ряда граждан, что приглашены не были, но сочли долгом засвидетельствовать своё уважение». При этом он осторожно, деликатно даже, я бы сказал, поглядывал на Матросова с Березиным. И эти его взгляды уверили меня в версии о том, что к оргпреступности товарищ Старский имел отношение — прямее некуда.

Пышных форм дама, представившаяся Сарой Соломоновной, оказалась директором швейной фабрики. Они о чём-то крайне оживлённо щебетали с Оксей и Зиной, пока я, как водится, не влез со своими делами, подсунув жене под руку письмо от Приорова. Она вытаращилась сперва на подпись, потом — на меня, потом прочитала. И тут же, забыв про все свои прежние дамские разговоры, насела на Соломоновну с какими-то явно предметными вопросами. Березин, которому я показал листок чуть раньше, кивал с совершенно довольным видом. Сдаётся мне, чехлов на аппараты остеосинтеза нам пошьют ударными темпами. То, с какими страшными глазами и не менее страшным шёпотом Окся тыкала пальцем вверх, как поясняла «по большому секрету», от кого и откуда пришло это письмецо, сомневаться в этом не позволяли.

Я уже собирался было полезть за пазуху за четвёртым письмом — тем, что с фиолетовой резолюцией, — тем более что от нашего «президиума» народ потихоньку отходил. Что-то подсказывало, что Андрей Ильич вполне мог быть в курсе и записки Данайтиса, и визы «своего» наркома на ней. Но порядок же должен быть? Вот и повернулся я к замначальника облуправления, думая попутно о том, что забыл узнать, где же старший лейтенант госбезопасности Васин, незримый, но незаменимый помощник, волшебник и ангел-хранитель практически, с которым мы столько раз говорили по телефону и которого я так ни разу и не видел вживую.

И как сглазил.

Фигура с двумя шпалами на петлицах возникла рядом так, что дёрнувшийся Коля положил руку на кобуру. А я подумал о том, что где-то там, позади нас, в палатке хлебозавода, наверное, тоже были входы-выходы. Но этот, кажется, и сквозь стену прошёл бы. Даже бетонную.

— Товарищ майор госбезопасности, — выдохнул старший лейтенант, и я по голосу понял, что это и был тот самый Васин. — Санборт к вылету готов. Москва дала «добро».

Он говорил не то чтобы прямо очень тихо, но как-то специально — так, что в двух шагах от нас вряд ли кто-то его слышал. Народ продолжал беседовать, кушать и выпивать. Праздник шёл своим чередом. И лишь несколько человек в президиуме, как чаще всего и случалось, знали, что уже не своим.

— Твою-то ма-а-ать, — протянула Окся, тоже шёпотом, но уже без недавнего восторга.

— Ещё одна, — поморщился было Березин. — Вот ведь правду говорят — одна сатана…

Но по глазам его было ясно, что товарищу майору государственной безопасности сейчас вообще не до лексики и не до терминологии. И, наверное, вот-вот нам тоже станет не до них.

— Ты, Ваня, с парашютом когда-нибудь прыгал? — спросил товарищ Дед.