Глава 17 · Во чисто поле

Молодую жену пришлось обнять и крепко поцеловать.

Не потому, что момент был подходящий, и не потому, что мне вдруг захотелось нежностей посреди этого брезентового шатра, набитого людьми, многие из которых были вооружены и явно очень опасны. А потому, что по лицу её было видно: травмы нанесёт. Совершенно точно нанесёт, прямо сейчас, притом с жизнью несовместимые. Со всеми тремя жизнями — Березина, моей и её собственной.

Пальцы её, скрюченные когтями, уже тянулись к лицу Андрея Ильича. Тот, старый волкодав, прошедший, наверное, всё, что только можно было пройти в его ведомстве, и многое другое, отшатнулся так, что едва не упал со стула. Он вряд ли так реагировал на басмачей, белобандитов, махновцев, шпионов или с кем там ещё его сводила долгая и трудная жизнь чекиста. Но сейчас перед ним была не бандитка и не шпионка, а разъярённая советская женщина, у которой только что украли новоселье, свадьбу и даже первую брачную ночь. И эта женщина была готова убивать.

— Пусти! Пусти меня! Он у меня сейчас сам полетит, и без парашюта, и без самолёта, старая су…

На этом самом месте поцеловать и пришлось — еле успел.

— Горько! — выкрикнул Березин, и слово это прозвучало отрывисто, как команда «Огонь!». Только с едва заметной, почти неуловимой ноткой паники, кажется.

— ГОРЬКО! — подхватил весь народ.

Я успел перехватить Оксану и прижать к себе раньше, чем она дотянулась до Деда. Губы её были сухими и горячими, а тело — напряжённым, как струна. Она ещё пыталась было вырваться, но толпа уже скандировала, и деваться оказалось некуда. Жена перестала дёргаться, поняв, наверное, что убивать или членовредить товарищу майору госбезопасности выходило ну совершенно не с руки в таких условиях. Крики, аплодисменты, топот ног по дощатому полу. Счёт поцелуя — громкий, радостный, какой-то даже хулиганский.

— Пять! Шесть! Семь!..

Когда поцелуй закончился, по-моему, на девятнадцати, толпа взревела восторженно. Свистели, хлопали, колотили по столам. И в этом шумном водовороте предсказуемо утонула ещё одна неожиданная реплика молодой жены:

— Ну ты и гад, Николин. Но уж если суждено нам сдохнуть — сдохнем вместе.

Узлы и котомки, а вернее, наборы хирурга, фельдшера и лекарского помощника, нашлись сами собой. Шинель моя тоже нашлась сама — я с облегчением скинул аж давившее серое пальто, в котором чувствовал себя неуютно. Оксана и бледный Ваня Губерман тоже уже были в своих, подпоясанных ремнями, с планшетами через плечо. Мы вышли из палатки едва ли не строем, в одиноко-пустынную октябрьскую ночь. Вслед неслись непонимающие, удивлённые голоса гостей — большинство из них так и не поняли, что же произошло. Для них праздник продолжался. Для нас — закончился, едва начавшись.

Эмка стояла прямо у шатров, с не заглушенным двигателем. За рулём сидел Паньков, который курировал наше срочно-обморочное строительство палаточного госпиталя на станции. Мы буквально вкатились втроём на заднее сиденье — я первым, Оксана посередине, Губерман справа. Укладки побросали в ноги и на колени. Дверца за Васиным, практически занырнувшим на правое пассажирское, рядом с водителем, ещё не успела захлопнуться, а Паньков уже дал газ, и Эмка сорвалась с места с юзом, выбрасывая из-под колёс вееры замёрзшей грязи.

— Эх, вывози, Маруся-а-а! — не выкрикнул, у будто простонал лейтенант.

Мы не ехали — мы летели. Всего за пару поворотов я понял, что такое экстремальное вождение в условиях военного времени, и вспомнил классика. Не любил быстрой езды тот русский, который мчал с собственной свадьбы-новоселья в непроглядную тьму, справиться с которой фары «чёрной Маруси» не могли, как ни старались. Трясло и бросало немилосердно. Я прижимал к себе правой рукой жену — та молчала, стиснув зубы, и это было невероятно кстати, — а левой держался за ручку над дверцей, чтоб не выбить головой стекло или не расколотить её о заднюю стойку.

— Ах-ах-ах… — начал было Иван Израилевич, когда Эмка подпрыгнула на очередном ухабе, и его приложило головой о крышу.

— Рано, — бросила ему товарищ Николина. Голос её звучал ровно, почти буднично, хотя в лучах редких фонарей, мелькавших по её лицу, я видел, как побледнели щёки жены. — Дождись посадки в самолёт. Вот там в полный рост и ах…

Её в очередной раз вжало в меня на повороте, не дав закончить реплику, которую мы с Губерманом поняли и так. Никогда бы не подумал, что отечественный автопром был способен на такие чудеса на виражах, тем более в эти годы. Это я тогда ещё с авиацией советской знаком не был…

Помню, в каком-то старом кино весёлый марселец катал пассажиров на белом «четыреста шестом» Пежо. Там, кажется, многие из доехавших до финальной точки маршрута прощались с ранее принятой пищей. В кино это было забавно. Когда наш «воронок» встал, как вкопанный — стало не смешно.

Аэродром встретил ветром и суетой, но не панической, а военной, когда весь кажущийся хаос оказывается строго спланированным и подчиняющимся редким и кратким командам, преимущественно матерным. Полоса для взлёта и посадки была грунтовой, укатанной какой-то крупной техникой, наверное, и на самом ей краю, ближе к нам, чуть покачиваясь под порывами зябкого осеннего ветра, стоял самолёт. Пассажирский биплан, марки и модели его я, разумеется, не знал, но что-то похожее до этого видел только на картинках в старых учебниках по военной медицине.

— Ну, здоро́во, балласт! — раздалось из темноты. — Лови!

Нам навстречу от тёмной фигуры что-то метнулось. Я подумал о том, что диверсант мог бросить нож, уже после того, как выставил ладони, закрывая шедших по бокам Ваню и Оксю. О том, что на этом ночном тыловом аэродроме вряд ли будут фашистские лазутчики, подумал ещё позже. Как раз после того, как до мозга дошёл сигнал от ладоней: яблоки, крупные, одно надкусано.

— Вон того, хмурого, сероглазого, пожалуй, и возьму. А еврейчика лучше прямо тут хороните. Как он и жив-то до сих пор с такой реакцией?

Из темноты со стороны самолёта показался невысокого роста мужик в коричневом кожаном лётном шлеме и в кожаном же двубортном пальто, цветом напоминавшем кирзовый сапог.

— Не с руки Сталинским соколам таких в воздух брать, — продолжал мысль он.

— Это ты, что ли, сокол? — шагнула вдруг вперёд Оксана.

И по голосу её я понял, что летуну — хана.

— Ну не ты же, краля, — расплылся тот в очень рискованной улыбке.

Он подходил, покачиваясь, как моряк, вразвалочку. И глаза его блестели так, что наводили на неприятные мысли. «Гиполакримия» — так в учебниках называли подобный нездоровый блеск. Он мог говорить о лихорадке, о пережитом сильном эмоциональном напряжении, о гормональных сбоях. Или о, как деликатно говорили в моём времени, психических особенностях.

Оксана обернулась ко мне, и я так и не понял: не то ища поддержки, не то предупреждая, что ещё пара слов от этого, в пальто — и она за себя не отвечает. Лётчик же этого взгляда не видел, поэтому продолжал:

— А то это, пока взлёт не разрешили, пошли со мной, а? Я тебе покажу место, где настоящие парашюты лежат. И за настоящий… пропэллер дам подержа…

А вот договорить у него не получилось. Трудно договаривать, когда тебе в грудь влетает сапог, каблуком аккурат «в солнышко». Невысокого смело из луча от фар, как и не было его, и среагировать он не успел — я шёл ему навстречу вроде бы медленно, приветливо улыбаясь при этом.

— А хорошо! — сказал вдруг Губерман. Чисто, вообще без заикания.

— И не говори-ка, красиво вделал. Научишь? — хмыкнула и моя стальная Пална.

— Юбку порвёшь, — хмуро отозвался я.

Не стану же я ей рассказывать, кто и когда научил меня такому? Про одну из первых командировок, где сперва долго не было работы, а потом её сразу стало очень много. Там всю первую часть, недели три, ребята-спецы, чтобы не скучать, убивались по физподготовке, ну и я тоже пристал к ним. Прямой удар ногой в корпус мне прямо вот сразу профессионально понравился — я, как хирург, часто бывал в ситуациях, когда руки уже стерильные, а вделать очень нужно. Этот удар называли по-разному — фронт-кик, мае-гери, ап-чаги, в зависимости от того, кто чему учился, как, впрочем, и всегда. Но результат был чаще всего именно таким.

— Николин — прекратить! Губерман, Николина — убрать оружие! — судя по голосу, опомнился товарищ Васин. И рванул к нам, если по топоту предполагать.

Я обернулся и успел увидеть, как исчезали в карманах шинелей Наганы. Прав был товарищ Дед — одна сатана, да ещё при поддержке Ивана Израилевича. Вот уж точно, вместе мы — сила.

Только вот против двух ТТ в руках у чекистов наша сила не играла. Но, наверное, живые мы по-прежнему были для чего-то нужнее.

— Мухин, твою в душу, ты опять за своё⁈ — а вот это уже не к нам точно.

— А чего, когда фамилии нормальные раздавали, «Орлов» там, «Соколов», его не позвали? — невинно, но звонко спросила Окся.

Из темноты сперва зафыркало, а потом закашляло.

— Товарищ капитан у нас герой, лётчик-ас, ещё в Испании отличился неоднократно, — будто извиняясь, сообщил старший лейтенант госбезопасности. — Там был контужен. С тех пор немного…

— С придурью? — с комсомольской прямотой и честными глазами спросила Оксана.

— Сложен в общении, — Васин сперва кивнул, а потом чуть сгладил её формулировку. — Вы не сломали ему ничего, товарищ Николин?

— Да он же деревянный по пояс с обеих сторон, чему там ломаться-то? — не унималась жена.

— Тише, Оксь. Должен быть жив-здоров. Физически. Насчёт «душевно» не поручусь — не мой профиль, — ответил я.

В это время в тусклое пятно света выполз Мухин в своём реглане. Шлем был чуть подсбит на нос, лётчик, видимо, шёл «по приборам».

— Говорю же — сероглазого возьму без разговоров! Ты не казак ли, часом, Николин? Уж больно ловко копытом бьёшь! — прерываясь на отдышаться и откашляться, просипел-таки он.

— Обращайтесь, товарищ Мухин, у нас не заржавеет, — вежливо пообещал я.

— Нет уж, достаточно. И так чуть все внутренности наружностями не сделал!

— Так это ж его профиль! Лучший хирург «четырёхсотого» эвакуационного! — в глазах жены сверкала гордость. Это было приятно.

— А с ним — молодая жена, Оксана Павловна, и ассистент, товарищ Губерман, — влез-таки в оживлённую беседу Васин.

— Прости, доктор, не знал я про жену-то, — летун, кажется, искренне расстроился. И блеск полоумный в глазах у него заметно поутих.

— Да, не с того чего-то мы знакомство начали, — я шагнул к нему и протянул руку, помогая подняться. — Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Капитан Мухин, Евгений. Можно Женя, — вставая, представился он.

— Будем знакомы. Остальных знаешь, товарища Губермана тоже Иваном звать, тёзки мы. Как твой самолёт называется?

— «Разведчик — пятый», — повернувшись к тёмному силуэту, гордо представил его Женя. — Пассажирская модификация. В нашем случае — санитарная.

— Фанерный, поди? — с тревогой уточнила Оксана.

— Ага, да самая наилучшая фанера-то, берёзовая, класса «А», — с гордостью заявил лётчик.

— Очень хорошо. Горит, наверное, здорово, — без радости проворчала она. — А не гробанёмся мы на нём?

— Да не должны, вроде, — Мухин почесал висок, снова сбив шлем на сторону.

— Ну начина-а-ается, — протянула жена.

— Да шучу я, Оксана Павловна, не робей! На таких вот машинах «челюскинцев» со льдин собирали товарищи Водопьянов с Каманиным!

— А, ну так это в корне меняет дело! — отозвалась она. Хотя голос говорил решительно обратное.

Я про спасение героических участников неудачного плавания по Севморпути знал только то, что их вызволили всех до единого, тех, кто выжил после того, как пароход раздавили льдины. И что командовал там Шмидт, сыновьями которого представлялись Паниковский и Балаганов. Или там был какой-то другой Шмидт?

— Ладно, шутки в сторону, — решительно заявил Мухин. — Домчим в лучшем виде туда и обратно. Если там не…

— Товарищ Мухин! — настойчиво перебил его Васин.

— Молчу-молчу, — поднял руки лётчик. — Задание насквозь секретное, куда, зачем и за кем — не знаю, конверт приказано вскрыть после.

— После чего? — напряжённо уточнила Окся.

— Это как пойдёт. Если штатно — то после прохождения нужной точки маршрута. Который тоже сплошь секретный.

— Ладно, по дороге узнаем, — кивнул я. — Грузим манатки. Товарищи…

Но попросить о помощи не успел — Васин с Паньковым уже сами несли наши узлы в сторону тёмного силуэта.

Молча, слаженно, но как-то траурно, что ли. То ли ветерок на пустыре такие мысли навевал, то ли холод осенний, то ли война…

— Есть сигнал! — долетел оттуда, из темноты, ещё чей-то голос.

— Ну вот и пора нам, товарищи военные врачи, — лицо Жени стало жёстким. — Прошу на борт.

— Велено дождаться машину! — добавил тот же неизвестный из мрака. Радист, наверное.

— Какую ещё? — крикнул туда Мухин.

— Чекисты мчат с Тамбова. Видать, забыли чего…

— Ага. Пакет с заданием. Приземлиться в Берлине и залечить Гитлера вместе со всей его шайкой до смерти, мать-то их, — буркнула Оксана. Захрюкал Губерман. А я смотрел на прыгавшее справа вдали пятно света, говорившее о том, что радист, или кто он там, был прав.

Машина подлетела ещё ближе, такая же, на которой мы сюда и прискакали. «Приехали» — как-то не подходило к манере вождения Панькова или того, кто вёл эту, стиль езды у них был совершенно одинаковый, как и служебный транспорт. С заднего сиденья вышел Андрей Ильич и быстро, вообще не по-стариковски, зашагал ко мне.

— Николина, Губерман — в самолёт. Подать автостартер. Заводи машину, Женя, — на ходу скомандовал Дед. И вокруг меня сразу стало пусто.

— Ваня, смотри, — было видно, что он устал, притом смертельно, и очень давно. — Пакет с инструкциями — у пилотов. Выдадут, когда будете рядом. Ваша задача: спасти жизнь одного командира. Это по инструкции. Тебе задание личное.

Стало холоднее. И не от того, что усилился ветер — он, кажется, наоборот вовсе стих, замер и онемел.

— Если фигуранта спасти не получится — противнику он достаться не должен. Любой ценой. Ты понял меня?

Когда в глаза смотрит воплощённая государственная безопасность, чекист старой школы, шутки на ум не идут вовсе, и иначе отвечать не выходит.

— Вас понял, Андрей Ильич. В случае угрозы попадания фигуранта к врагу — приму меры, — кивнул я.

— Добро. С Богом, — от неожиданного пожелания старого майора я вздрогнул. Или от того, что перед контуром самолёта взревел мотор грузовика, и фары осветили странную конструкцию, вроде трубы, что торчала над его кабиной и была нацелена точно в нос нашего «Разведчика пятого санитарного».

— И вот ещё, — товарищ Дед полез за пазуху.

Мыслей о том, что он оттуда достанет, было ровно три. Или пистолет, из которого нужно будет «не допустить попадание одного командира в руки врага», или пакет со взрывчаткой, который не позволит попасть в те же самые плохие руки никому из экипажа и пассажиров, или конверт с дополнительными вводными с указанным временем, в какое его надлежит раскрыть.

Но ни один из вариантов не сработал. На ладони Андрея Ильича оказалась небольшая коробочка, обтянутая кожзамом. По его кивку я открыл её. Там, на ложементе из алого бархата, в прорезях были два кольца, широких, толстых, золотых.

— Совет да любовь вам, — он положил закрытый футляр мне на ладонь. — Извини, что так вышло со свадьбой-то.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я.

— Молодец. Вернитесь живыми!

Последняя фраза прозвучала строго, командно, привычно.

Ни у него, ни у меня уверенности в том, что этот приказ удастся выполнить, не было.

От автора:

Новинка у Гурова.

Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

#633019