Глава 11 · Новый поворот

— Тише, тише, товарищи! — оборвал голос Покровского нараставший гул.

Актовый зал «четырёхсотого» был набит битком. Не то что яблоку — снежинке упасть некуда. Или, как говорил один мой друг в той жизни, «яблоку плюнуть негде». Концерт завершился недавно, танцев не было по объективной причине «излишней, мать её, скученности», как ёмко охарактеризовала обстановку Оксана. И все ждали сводки Совинформбюро.

Дети, выступавшие с песнями про Красную Армию, Катюшу, любимый город и спящие тёмные курганы, сбились ещё кучнее, хотя и в хоре стояли не сказать чтоб далеко друг от дружки. А когда после «Марша энтузиастов» Абрам Яковлевич заиграл новую ритмичную и боевую мелодию, повинуясь энергичным дирижёрским взмахам Эсфири Израилевны, взялись за руки и сплотились плечом к плечу. Видеть на детских моськах суровую бдительность и ответственность, ну, или хотя бы отчаянные попытки их изобразить, было забавно. Но стоявший рядом со мной Березин не улыбался, когда тонкие детские голоса пели о том, «чтоб спокойно наши дети спали». Не хмурился на словах про «ежовы рукавицы». Я впервые видел Деда таким. Он, кажется, и в самом деле едва не плакал. А на словах «Разведка наша — весь народ, враг не пройдёт границы» начал подпевать. Шёпотом или даже одними губами.

— Да чего там уже, ёшки-матрёшки, — недовольно пробурчал Вова, стоявший рядом с Олей чуть дальше. Они наверняка тоже были бы не прочь потанцевать, на Ольге тоже было нарядное платье, как и на Оксане, но для танцев тут абсолютно не было места. И, кажется, времени. Захрипела тарелка динамика.

— Группа советских разведчиков во главе со старшим лейтенантом товарищем Колтуновым забросала гранатами помещение немецкого штаба, расположившегося в деревне «К». Отважные разведчики гранатами и огнём из автоматов истребили двоих фашистских офицеров и тридцать три солдата, — торжественно и гордо сообщил сквозь треск и хрипение товарищ Левитан.

Глаза бойцов и медиков светились праведным гневом. Ещё бы — фашистская сволота в нашей, советской деревне развернула свой штаб! Наверняка планируя там нападения, убийства и грабежи, как и везде. Молодец, старший лейтенант товарищ Колтунов, дал им, падлам, прикурить!

— Геройский подвиг совершил красноармеец товарищ Сыплепов. В бою с противником он поджёг бутылками с горючей жидкостью два немецких танка, уничтожил гранатами пулемётное гнездо вместе с расчётом и истребил десять немецких солдат, — продолжал диктор. И его голос тут, в актовом зале Тамбовского сортировочно-эвакуационного госпиталя, никому не казался монотонным или неискренним. Здесь каждый готов был швырять гудящие бутылки в ползучих гадов, пусть и бронированных.

Оксана подняла на меня горевшие глаза. И я, кажется, понял, о чём думала жена. О том, как молодой санинструктор, который в отряде матёрых разведчиков вывел её и подругу из занятого врагом леса, полз возле кустов смородины, под прикрытием невысокого заборчика, пачкая в серой пыли и чёрной земле белый халат врача. Как поджигал тряпку, что торчала из флакона с эфиром, примотанного тряпочной дерьмовой клейкой лентой к бутылке спирту. Как швырял, выпрямившись во весь рост, свой «врачебный» снаряд в ползущую, лязгающую и стреляющую махину «Ганомага».

Или о том, как «снял» снайпер с брони немецкого танка Стёпку, друга Володьки, которых обоих ждали в какой-то Прохоровке матери. Володька, спасённый при помощи внутрикостной инфузии, погиб при бомбёжке под Шульговкой. Стёпкина голова разлетелась осколками, брызгами и почему-то искрами в Перегоновке. Хотя нет, этого она видеть не могла. Она тогда помогала с эвакуацией раненых нашего полкового медпункта в сады, под прикрытие груш и яблонь. Те тогда стояли в листве, прятавшей богатый урожай плодов. Которые некому было собирать.

— Пленный солдат седьмой роты полка СС «Адольф Гитлер», член гитлеровской организации молодёжи Эрих Горвиг сообщил следующее, — без торжества, но с каким-то брезгливым, кажется, пренебрежением, сообщал товарищ Левитан. — «Наш полк, который состоит из одних добровольцев, понёс большие потери. В седьмой роте из двух с лишним сотен солдат осталось только сорок три человека. Настроение солдат всегда было бодрое и воинственное, но за последнее время оно резко снизилось. Наступили холода, а зимнего обмундирования нет, питание ухудшилось, солдаты завшивели, полк несёт большие потери — всё это очень действует на солдат. Они начинают всё больше выражать недовольство».

Актовый зал «четырёхсотого» загудел одобрительно. Мёрзните, суки! Голодайте! Пусть вас вши хоть насмерть загрызут! Вас здесь, на нашей земле, никто не ждал, никто не звал вас сюда!

Диктор тем временем рассказывал без эмоций и пристрастия историю о том, как, по словам пленного старшего ефрейтора одиннадцатой роты сто семьдесят восьмого пехотного полка семьдесят шестой пехотной дивизии Вильгельма Крайза, свои же на привале пристрелили выстрелом в затылок, как бешеную собаку, обер-лейтенанта Лилиенталя, который жестоко обращался с солдатами.

На лицах слушателей была хмурая решимость. Торжества и ликования никаких не было и в помине, но Коля и Вова коротко кивнули одновременно. Правильно, мол, стреляйте друг друга сами, паскуды. Нам патронов меньше тратить.

— В последний час! — после паузы, заполненной хрустом и шипением в эфире, продолжил Левитан. Так обычно обозначалась в сводке отбивка о самых свежих событиях. И сейчас голос его зазвенел. — Внимание, товарищи! Получены новые сведения с Елецкого направления!

В зале стало невероятно тихо, так, что было слышно, как судорожно кашлял кто-то через две палаты дальше по коридору.

— Части группы Костенко-Ершакова, преодолев с боями пятьдесят километров, перерезали главную коммуникацию врага, дорогу Ливны — Елец. Войска третьей армии под командованием Якова Григорьевича Крейзера и тринадцатой армии под командованием Авксентия Михайловича Городнянского выходят на рубеж реки Олым. Первый гвардейский корпус Павла Алексеевича Белова, действуя на смежном направлении, начал рейд по тылам противника.

Я слушал, представляя места, о которых говорил едва ли не с восторгом диктор, очень примерно. Елец — где-то западнее, за Липецком. Что такое Ливны и Олым, не знали ни одна из памятей. Говорил же себе: возьми атлас, освежи в памяти! Вдруг что-то из школьной программы вспомнится хотя бы по названиям, что-то из истории, что сможет помочь хоть как-то изменить ход этой войны. Но всё время оказывалось как-то не до атласов. А если до них и доходили руки, то это были атласы топографической анатомии человека Дьяконова или Курс нормальной анатомии человека профессора Зернова.

— Полностью разгромлены сорок пятая пехотная дивизия генерала Матернера и девяносто пятая пехотная дивизия генерала Зикст фон Армина! — я впервые слышал обычно куда более сдержанного Левитана таким. — Оперативная группа Костенко закрепилась на достигнутых рубежах и готова ударить во фланг танковой армии Гудериана! Части гитлеровцев находятся в кольце окружения, товарищи! Елец освобождён! Наступление на Москву с юга полностью сорвано!

То, что началось в зале, словами не описать. Объятия, слёзы и поцелуи, крики «Ура!» и «Да здравствует Красная Армия!». Дети, весь хор до единого, не дождавшись команд от рыдавшей от счастья Фиры Ройзман, повернулись к портрету товарища Сталина, вскидывая разом ладошки в пионерском салюте. И от этого общиекрик и плач только усилились.

Я смотрел на такие одинаковые слёзы счастья на таких непохожих лицах: молодых, старых, морщинистых, бритых и усатых, со шрамами или с помадой на губах, понимая, что вот именно это и было тем самым «весь советский народ в едином порыве». И во фразе этой не было ни сарказма, ни издёвки, таких привычных в моё подлое время. И совершенно естественны и понятны были каждому эти слёзы, что в глазах старого чекиста в старомодном сером костюме, что октябрёнка, гордо застывшего, салютуя товарищу Сталину, что военврача третьего ранга в зелёном платье.

А ещё подумалось вдруг, что, пожалуй, и не стоило смотреть больше атласы. Потому что эту историю начали писать по-другому. И я был до безобразия счастлив тому, что сам оказался причастен к этому.

Метель, вывшая весь день, к ночи выдохлась, и над Тамбовом повисла звонкая до боли в ушах тишина, какая бывает только после большого снегопада. Снег скрипел под валенками, звёзды усыпали небо, будто кто-то уронил сахарницу с сахарным песком на иссиня-чёрное покрывало, отделявшее Землю от остальной Вселенной. Оксана шла рядом, держась за мою руку, и молчала. Молчал и я. Потому что казалось, будто в разговорах не было никакого смысла. Эта ночь, песня снега под ногами, звёзды и она рядом — всё это было как-то даже глупо и страшно нарушать лишними словами. Где-то там, на западе, наши войска гнали фашистов прочь от Ельца. Москва была спасена. Пусть хотя бы с юга и не на сто процентов, но об этом не хотелось не то, что говорить, а даже думать.

Дома мы стряхнули снег с валенок на крылечке специально стоящим тут веником, который жена почему-то называла странным словом «голик», зашли в прихожую. Я помог ей снять шинель, повесил обе на гвозди, в очередной раз напоминая себе, что на стене не помешала бы хоть сколько-нибудь приличная вешалка, и мы прошли на кухню. Загудел керогаз под чайником, бросила пару невесомых хлопьев копоти на стекло зажжённая мной керосинка. Я сел на табурет, вытянув ноги.

— Вань, — тихо проговорила Оксана, заводя патефон. — Можно я спрошу?

— Спрашивай, — кивнул я.

— Как ты думаешь, надолго это? — негромко прозвучало возле самого уха в то время, как с пластинки в который раз пели про парк Чаир, в котором снова распускались розы. — Только, вроде, всё наладилось: школа эта, госпиталь, дом. Друзья. А потом? Придёт приказ — и тебя в Москву, меня куда-нибудь за Урал, если повезёт… Или наоборот.

Я посмотрел ей в глаза. Пламя керосинки будто плыло в них, как звёзды сквозь ночь и бесконечный космос, о котором пока никто не знал и не задумывался. Серые озёра отражали тёплый свет, но сами светились опасением.

— Мать, — начал я, — ну вот ты сама подумай. Ну, разлучат они нас, отправят куда-нибудь в разные места. И что? Кто от этого выиграет?

— Логика у тебя, как у трактора, Николин, — буркнула она. — В армии никто не играет и не выигрывает. В армии есть приказ.

— Так то в армии, — я поднял бровь. — Мы с тобой — не просто так военврачи. Мы — сработанная бригада, это если вынести за скобки то, что мы ещё и муж и жена.

— Я те, чёрт красивый, вынесу! Я вот те поднесу сейчас, сверну нос-то на сторону! — взвилась она тут же. На то и был расчёт.

— Вот, — поднял руки я. — Супротив такой кипучей энергии им не сдюжить!

— Сдюжить, Вань, — она остыла мгновенно, так, что я даже удивился. — Им — сдюжить. И тем, кто будет приказ отдавать, плевать три кучи на то, что кто-то где-то кому-то жена. Тут, муж дорогой, увы, иные категории работают.

Никогда, наверное, я не привыкну к её этой способности так быстро менять маски. Только что была базарной бабой — а теперь уже преподаватель философии или права.

— Те же самые категории, — перебил я уверенно, хотя на самом деле был полностью с ней согласен. — Наша эффективность — это спасённые жизни, а спасённые жизни — это бойцы, которые возвращаются в строй. Слышала товарища Левитана? Представляешь, сколько эшелонов с запада придёт уже завтра?

— Слышала, — она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом вздохнула. — Подумай ещё о том, сколько из них, тех, кто в этих эшелонах придёт, к нам по второму кругу попадёт. Кого-то ты уже спас, здесь, или в Харькове, или в поезде Панасенко. Кого-то те твои таблетки от диареи спасли, кого-то — присыпка и мази от грибка и гниения ступней, осенью ещё. Кого-то, в отличие от тех фашистов из того полка СС, про который по радио передавали, не зажрали вши, и не скосил тиф.

Об этом я тоже думал. Не имея статистики, прикидывать примерно, сколько частей и соединений Красной Армии сохранили боеспособность от перечисленного Оксаной, было без толку. Но подробности и детали мне были ни к чему. Мне вполне хватило того, что из пяти военачальников, названных в сводке Левитаном, я лично знал двоих, Ершакова и Костенко. И довольно близко. Практически изнутри.

— И что? — пожать плечами с недоумением удалось почти убедительно, хоть она и поморщилась. Ну да, той, кто с детства играла в домашнем театре, да ещё перед такими зрителями, раскусить моё дилетантство было проще простого. — Красная Армия всех сильней, от тайги до морей, в этом нет и не может быть никаких сомнений.

— Николин, я сейчас ударю, — предупредила жена. — Я не для того заводила патефон, чтоб слушать то, что можно было петь и без музыки.

Пластинка, будто подслушав её, оборвала звучание, и стальная Оксана Пална, привычно сообщив про мать и угол с ногами, завертела ручку снова.

— И как ты хочешь жить дальше? — не дождавшись звучания, начала она.

— Долго и счастливо, как в сказке! — В этом у меня сомнений не было никаких. В том, как это получится и получится ли вообще — были, и серьёзные. — С любимой женой и работой, которая у нас одна на двоих.

— Жена или работа? — опасно сощурилась она.

— Обе! — решительно рубанул рукой я. — Это я у вас обеих один, как… один, в общем!

На мой решительный взгляд вниз Оксана фыркнула, не выдержав.

— Поэтому меня надо беречь, холить и лелеять! А не мучать расспросами, как последний Айболит. И тогда я, нужный, полезный и со всех сторон, — я повторил взгляд, — положительный, стану работать ещё эффективнее.

— Да куда уж, — с игривым сомнением склонила голову жена, проследив направление моего взгляда. — И не положительный, а, скорее, на…стоящий.

— Это непринципиально, — заявил я решительно. — Принципиально то, что если слаженную операционную бригаду разбивать, ждать нормальной или даже приемлемой работы будет довольно опрометчиво. А люди, с которыми я говорил, не производят впечатление тех, кто планирует совершать подобные поступки. Или позволять другим.

— Это угрозы, Николин? — шутливо удивилась Оксана. — Намекаешь на то, что если я тебя брошу, то подвергну советскую медицину страшной опасности?

— Я не угрожаю, Оксь, — почему-то подумалось вдруг о том, что тёмная ночь, песню о которой ещё не спел Марк Бернес, ночь известия о нашем наступлении, к шуткам не особо располагала. — Я прямо говорю, тебе и всем остальным. Разделять семью Николиных контрпродуктивно.

Фраза прозвучала резко и даже грубовато в тишине, прерываемой хрипом крутившейся пластинки. Песня снова закончилась.

— Потому что если что-то случится… если нас с тобой действительно разлучат, — продолжал я уже тише, — ты должна знать: я найду тебя, где бы ты ни была. Найду и верну. Потому что мы с тобой как те голуби, неразлучники. Или лебеди.

— Лебеди? — она подняла бровь.

— Они выбирают пару раз и навсегда. И если один погибает, второй тоже долго не живёт. Вот и мы так. И никакие приказы, кем бы они ни были отданы, этого не изменят.

Она уткнулась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как вздрагивают её плечи. Гладя её по волосам, пахшим ландышем, по спине, чувствовал, как неохотно успокаивалось её дыхание. И тихо, почти шёпотом, запел ей на ухо песню, которую слышал когда-то давно, в другой жизни. Про лебедей. Про то, как они летели над землёй, и как это важно, чтобы рядом была та, единственная. Эту песню очень любила моя мама.

Оксана вцепилась в меня ещё сильнее, рыдания, едва начавшие затихать, стали громче. Она плакала и плакала, но я не останавливал её. Потому что иногда даже невероятно сильному и собранному человеку нужно просто выплакаться, чтобы потом идти, работать, жить самому и спасать чужие жизни дальше. Оставаясь для всех такой же стальной, к образу которой все давно привыкли. Для всех, кроме одного, главного, того, с кем можно было не играть.