Глава 10 · Выходные и будни

Посидели недолго, но как-то удивительно душевно. Так, словно за наглухо закрытыми тяжёлыми шторами светомаскировки не было декабрьского холодного Тамбова, который накрыла метель. Так, словно войны не было. Словно мы — обычные люди, друзья и соседи, собравшиеся за столом после долгого дня, и впереди у нас не бесконечные дни, недели, месяцы и годы работы, а выходной. Или хотя бы всего один вечер без вызовов.

Оля с Оксаной пели песни. И на русском, и на украинском, который, кажется, обе знали. Ну, песни-то точно знали — выходило у них замечательно. Голоса у обеих были, конечно, не оперные, но чистые, сильные, и пели они с душой, от сердца.

Вова, подперев щёку рукой, смотрел на Ольгу с суровой нежностью. Хорошая они пара, повезло им друг с другом. А ведь, вдуматься если, — чудо. Очередное чудо. Он давно служил в других местах, она продолжала работать в Иркутске. Они, может, даже виделись раньше, встречались на праздниках или демонстрациях, хоть и ходили в разных компаниях. Но вот так, чтоб увидеть друг друга по-настоящему — не получалось. И не получилось бы, не пристань к Шихановой какой-то дорвавшийся до свободы и купленной на каком-то полустанке бражки командированный. Которому Войлошников, как он сдержанно пояснил, «слегка деформировал фасад». Кулаки у казака-хирурга были что надо, такими не то что деформировать — начисто демонтировать можно. А теперь они, встретившиеся, нашедшие друг друга в пяти тысячах километров от дома, сидели рядом, на нашей кухне, пили чай с вареньем и пели песни.

Мы смотрели на наших женщин, наверное, одинаково. И я, и он понимали, точно знали, что это счастье было призрачным, неуловимым, редким, штучным. В любой миг мог затрезвонить стоявший на полке аппарат — и мы все понеслись бы галопом туда, куда позвала бы работа. Или Родина. Но пока сидели, кажется, даже дыша через раз, наслаждаясь песнями, такими тёплыми и душевными. Отогревая души у света таких же улыбок на родных лицах. И думали, наверное, об одном и том же.

Для того чтобы почувствовать такое счастье, нужно быть арестованным и ночевать в «предвариловке»? Ходить полжизни под смертью? Отбиваться от нападок всяких тварей, переживать ранения и контузии? Не вопрос. Оно того совершенно точно стоило. Хоть и не имело цены. Как бесценны были эти танцы в шерстяных носках по доскам, крашеным в красно-коричневый, который сейчас почему-то совсем не напоминал запёкшуюся кровь — мы кружили девчат по маленькой кухне и коридорчику, и счастье, такое одинаковое в их разных глазах, цены тоже не имело.

Ночевали ребята у нас. Коля Чарный, заглянувший, как он пояснил, «на огонёк», притащил откуда-то здоровенный, еле в дверь протиснувшийся, матрац и ворох белья. Оля с Вовой устроились в гостиной, на полу, укрывшись шинелями. Сразу видно и ясно — люди военные, привычные к любым условиям.

А утром, напившись чаю и кофе, до которого Оля Шиханова тоже оказалась большой охотницей, едва ли не до слёз обрадовавшаяся горькому чёрному ароматному напитку, стали собираться в школу. Как с улыбкой заметил Вова: «Дети в школу собирались, мылись, брились, похмелялись…». Нам похмеляться было не с чего, а вот преимущества отдельного, пусть и совмещённого, санузла товарищи сибиряки оценили по достоинству. В общагах системы были коридорные, душевые на восемь рожков, вода из которых шла еле тёплая. Смотреть на абсолютно счастливую после ванны Ольгу и сиявшего, как начищенный орден, Вову, выбритого идеально, было очень приятно. Человеку для счастья, если вдуматься, надо не так много. Но в первую очередь — понять это. Многие сыплются уже на этом.

— Ваня, привет! — махнул рукой стоявший возле капота машины Саша Паньков. — До областной сгоняем?

— Стряслось что? — ахнула Оксана.

Оля и Вова смотрели на Эмку и чекиста рядом с ней без особой радости. Наверное, свой или ещё чей-то опыт подсказывали, что чёрная Маруся под окнами с сотрудником НКВД с утра — это не к добру.

— Да сплюньте, Оксана Пална, — отмахнулся Саня. — Коля просто с утра самого к своим убежал, сказал, оттуда в школу придёт. Время вроде есть, вот я и предложил — может, проведать надумаете их?

— Стоять, ни с места! — скомандовала стальная военврач, срываясь в дом.

Вернулась минуты через три от силы, но с каким-то свёрточком. Пакет был перетянут наспех, наискосок, бечёвкой, и оттуда выглядывал край детского одеяльца, вязанного, кремового, с голубой каймой. Она ещё вчера вечером, после песен и плясок, довязывала последние петли узора.

— Всё, можно ехать!

Сибиряки пошли к школе пешком, а мы, забравшись в машину, покатили по тёмному городу к губернской-земской больнице. Народ шёл на работы, детишек, закутанных в шубейки, платки и даже одеяла, катили на саночках в садики и ясли по пути. Город жил. И это тоже очень радовало. Декабрь сорок первого был не только чередой отступлений и потерь, но и вот этой самой жизнью: с саночками, дымками из печных труб, очередями у колодцев. Жизнью, которая была главным доказательством того, что мы выстоим.

— Лидуся! Как похорошела-то, а? — Оксана расцеловала и затискала подругу, младшего боевого товарища. В палату к ней, где кроме неё лежало ещё пять женщин, мы зашли после того, как я осмотрел румяного и заливисто голосившего тёзку, Ивана Николаевича Чарного.

— Ой, скажете тоже, Оксана Пална, — смутилась и даже покраснела молодая мать. Лида выглядела действительно хорошо — румяная, отдохнувшая, в чистой косынке, из-под которой выбивались светлые волосы. Теперь, глядя на неё, можно было уверенно сказать: она справилась. Как справлялись все женщины в этом времени.

— И скажу! И скажу! Кто ещё, мать-то их, помимо меня, тебе правду скажет? — непререкаемым тоном продолжала жена. — Румяная лежишь, здоровенькая, и сынок здоровенький. Мало ли? Много! Очень много, Лида. И герой твой, вон, не шарится где ни попадя, а что ни день — к тебе. Цени!

— Ценю, — улыбнулась Чарная, глядя на аж надувшегося от гордости Колю.

Мы перехватили его на выходе, и, узнав о том, что мы «на колёсах», он не отказал себе в удовольствии навестить жену ещё раз, хотя только что вышел из отделения. Но обнимались они так, будто год не виделись. Как говорил тот работник органов движения в старом кино: «Любовь, вероятно. Ага».

— Так, девчата, — едва войдя в палату, Оксана как-то сразу стала главной, и это было очевидно всем, включая женщин, которые её впервые видели. — Тут чаёк с травками, подружка моя, Зинаида Ивановна, передала. Тут — бублики от неё же, и варенье, яблочное. Уж на что она мастерица вари-и-ить!

Она не говорила — пела. Так, что откушать срочно чаю с бубличками и вареньем захотелось даже мне. А уж женщины в палате, истосковавшиеся по домашнему, по теплу, по простому человеческому участию, смотрели на мою жену как на волшебницу.

— Разбираем, тут всем хватит. Кипятильник-то есть ли у вас?

— Кипяток в чайнике катают, в палатах, говорят, нельзя бытовые приборы, — осмелев, сообщила женщина с кровати справа у окна. Наверное, до явления товарища Николиной она была старшей в палате.

— Правильно говорят! Совершенно справедливо говорят! — согласилась жена. — Но вы же тут наверняка ответственные гражданки все, пожарной опасности устраивать не станете?

Она достала из свёрточка всем известный прибор с чёрной бакелитовой ручкой, массивной вилкой и открытой металлической спиралью. Я такие помнил ещё из детства, у деда был похожий. Он шипел, как кобра, иногда бил током, но грел воду быстрее любого чайника.

— Вот ты, как сознательная, я вижу, назначаешься старшей по кипятильнику, — не допускающим сомнения тоном заявила Оксана той, что хлопала глазами у окна. — Перед обходом прячь под подушку. За розеткой следи. Чуть палёным завоняет — тут же от сети отсоединяй, всё поняла?

Это чем-то было похоже на цыганский гипноз, когда сразу много уверенных слов, когда перед глазами маячит кипятильник. Но, зная Оксю, у той не только недавно родившие, но и люди с психикой более устойчивой выполняли бы поставленные задачи. Кивнула и та, у окошка. И остальные тоже закивали, как зачарованные.

— Вот и ладушки, вот и хорошо, мать-то, — удовлетворилась жена, вручая ей прибор. — Теперь не будете по полдня кипятку дожидаться. Горячего-то да сладкого попить, кишочки прополоскать-прогреть — худо ли?

Все женщины закрутили головами, давая понять, что по поводу «прогреть кишочки» не возражают ничуть.

— Во-о-от. А санитарочкам пару бубликов подарите, чтоб, ежели чего, шумнули по коридору. Так и им спокойнее, и вам, — понизив тон, добавила Оксана. Пациентки родильного закивали синхронно, вступая в преступный сговор с военврачом по использованию запрещённого нагревательного прибора в личных целях.

— Ну и всё. Вот теперь совсем отлично заживёте, бабоньки. Шик-мадера! — резюмировала абсолютно довольная собой жена.

В школе всё было по-старому, хоть и по-новому. Светлые операционные — Ненашев с артелью постарались, вставили большие окна, застеклили двойные рамы. Амфитеатры для показательных операций — четыре яруса скамей, поднимавшихся полукругом над столом, так что даже с последнего ряда было видно каждое движение хирурга. Раздаточный материал — истории болезней, схемы операций, рисунки, таблицы, всё то, что в моём времени называлось бы «учебно-методическим комплексом». Для сорок первого года это было странно, непривычно, неожиданно, но необходимо. Мы готовили военных хирургов, а не просто читали лекции командированным для повышения квалификации, для «корочки».

А ещё — кодоскопы, которые в годы моей учёбы ещё звали «оферхэдами». Я подсказал и опять не очень хорошо, но, наверное, информативно нарисовал Фёдору Пантелеевичу Сухорукову, щеголявшему теперь новой ногой, схему из линз, конденсаторов, ламп и вентилятора, и в школе теперь стояли аж два аппарата, позволявших выдавать на белые стены огромные картинки с проектора. Стеклянные пластинки с нанесёнными на них схемами и рисунками проецировались на белёную поверхность через систему линз — просто, надёжно, по-советски. Хотя, Пантелеич, Степаныч и Андреич, тот, что с бельмом и по прозвищу «Косой», едва ли не час охали и кряхтели, скребя в бородах и затылках, на все лады повторяя друг другу, что такую «перископу» сроду нигде не видели. Березин, увидев результат их коллективного инженерного гения, долго скрёб щёку, хмурился, а потом отвёл в сторону старшего Сухорукова. Не иначе как очередную подписку брать. Или просить чертёжик для служебной надобности.

Занятия шли с перерывами на завтрак, обед и ужин, но чаще всего прерывались прибытием эшелонов с ранеными. Декабрь сорок первого, Тульская наступательная, в работе недостатка не было совершенно. Избыток был. Но это тоже была учёба, жестокая, кровавая, но самая эффективная, потому что сугубо практическая. Ни одна лекция, хоть со слайдами, хоть с учебно-методическим кино, не заменит живого раненого на столе, который без твоей помощи так и норовит утратить это свойство — живость. Так, как учит необходимость, срочная необходимость успеть спасти человека, не потерять его, ни один учебник никогда не научит.

Сегодняшняя лекция с показательной операцией была снова по работе с ЧКС-41. Я стоял у стола, вокруг него, на всех ярусах амфитеатра и просто стоя — студенты-«пироговцы» и преподаватели. А звездой, примой сегодняшнего представления, как объявил его профессор Залесский, тот, который, в отличие от Зарубина по меткому определению Оксаны «не стал кобениться», был лежавший на столе молодой боец, красноармеец Иван Павлов. Двадцать три года, рост сто девяносто два, крепкий, кровь с молоком. И с сочетанная травма: огнестрельный перелом правого плеча и оскольчатый перелом левой большеберцовой кости. Оба аппарата ЧКС-41 уже были подготовлены, стерильные, блестящие, этим самым блеском пугавшие Павлова, кажется, больше, чем пристальные взгляды десятков глаз.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом аудиторию. — Перед нами раненый с двумя разными травмами, каждая из которых требует остеосинтеза. Переломы разные, и работать с ними мы будем по-разному. Смотрите.

Я взял в руки первый аппарат, приготовленный для плеча, компактный, всего из двух дуг и нескольких спиц. Объяснил, уже в который раз, порядок установки, проведения спиц через кость, показал, как фиксировать и регулировать натяжение. Студенты слушали, «Базаровы» записывали, кто-то даже рисовал. Оля с Вовой стояли в первом ряду, среди остальных «Парацельсов», ловя каждое движение, каждое моё слово.

— Запомните, — продолжал я, — расположение перекрещивающихся спиц. Каждая пара проводится под строго определённым углом, чтобы обеспечить требуемую фиксацию костных отломков. Если угол задан неверно — конструкция разболтается, и кость не срастётся, или срастётся с дефектом, тем же ложным суставом, например.

Я говорил и видел краем глаза, как Слава Коркунов делал пометки в блокноте, поглядывая через плечо Жарину с видом списывающего двоечника. Влад время от времени прикрывал написанное ладонью, поводил плечами, поворачивая корпус, но потом перестал — наверное, надоело баловаться.

— Теперь большая берцовая, — я указал на второй аппарат. — Здесь чуть сложнее. Если мы хотим избежать инвалидности и длительной иммобилизации в гипсе — а мы ведь хотим?

Все кивнули одновременно.

— Отлично. Значит, нужно сохранить ранбольному возможность двигаться. В этом случае нагрузка на кость неизбежна, и нагрузка значительная. Нужны не только спицы, но и штанги, соединяющие кольца. И резьбовые стержни для постепенного сближения отломков, вот эти.

Я работал и объяснял, объяснял и работал, в который раз напоминая себе самому того старика-уборщика из «Зелёной мили». Фильма, который снимут почти через шестьдесят лет. Если снимут, конечно. Операция шла своим чередом: сначала плечо, потом бедро. Кровь, кости и железо, всё как всегда. И то, что на меня смотрели десятки глаз, что люди, взрослые врачи со всего Союза, в том числе в высоких званиях и даже с научными степенями, слушали и записывали за мной, не смущало ничуть. Я делал свою работу. Ту, которую здесь, в этом времени, никто лучше меня сделать не мог. Но это только пока. Тот же Войлошников, тот же Завиленский, несмотря на его «двойственную природу», ещё десяток мужчин и женщин совершенно точно в самое ближайшее время начнут повторять, а после — и превзойдут. Но это не смущало тем более. Так устроено не только обучение, так устроена вся жизнь в целом: ученики превосходят учителей, каждое новое поколение живёт лучше и проще предыдущих. Ну, до той поры, пока какая-нибудь мразь не затеет очередную войну.

Когда операция закончилась, я отошёл от стола, склоняясь над раковиной. Студенты окружили раненого, рассматривая аппараты, отмечая расстояния на резьбовых стержнях. Оля подошла ко мне.

— Ваня, — сказала она тихо, — я вот смотрела всё и думала: если бы этот парень попал ко мне там в Иркутске, без тебя, без этих аппаратов… Ведь я бы ампутировала обе конечности. Ногу — точно, руку попыталась бы спасти в гипсе. Но он бы никогда не вернулся в строй.

Я только молча кивнул, продолжая смывать с пальцев чужую кровь. В её словах и в её глазах за стёклами очков была правда. Суровая, как эта зима сорок первого года.

— А теперь, — продолжила она, — он вернётся. На обеих ногах вернётся и будет воевать. Бить фашистов, своими руками.

Я посмотрел на раненого. Павлов, мой тёзка, лежал на столе и смотрел на меня, ив глазах его не было страха, что нет-нет, да и мелькал до операции. А вот надежда была, яркая, жаркая, искренняя. В школе имени товарища Пирогова действовал негласный запрет на антинаучные обсуждения всякой ерунды, вроде Николиных чудес. Но, как всем было известно, раненым и даже медикам на все подобные запреты всегда плевать.

— Понимаю, — ответил я Ольге. — Без аппаратов у него не было бы левой ноги по колено и правой руки. И, вполне вероятно, будущего. А теперь есть.

Я повернулся к аудитории. Студенты уже расходились — кто в палаты, кто в ординаторскую, кто в «четырёхсотый» на дежурства. Но каждый из них запомнил то, что увидел сейчас. И наверняка не одна только Оля думала о том, о чём заговорила, подойдя. И завтра, когда привезут новых раненых, ни один из них уже не станет резать и пилить, превращая бойцов в инвалидов, в нестроевые обрубки. Спасут и вернут в строй. И это было важнее всего.

— Через четыре месяца, — сказал я Оле, — ну, или через полгода край, вернётся Ваня Павлов в свою родную часть. Чтобы этой вот ногой пинать под задницу фашистам, а этой вот рукой свернуть шею гитлеровской гадине. И таких, как он, по всему Союзу будут сперва сотни, а потом и тысячи. И Победа будет за нами. Потому что своими руками мы сохраняем те, которые потом берут винтовки и пулемёты, штурвалы истребителей, рычаги танков. Не сегодня — завтра — хана Гитлеру и всей его стае.

— Золотые слова, Вань, ёшки-матрёшки, — кивнул подошедший Вова. — Мне дед рассказывал, они границу от хунхузов стерегли. И был там доктор один, Коршунов его фамилие было. Здоровый, ну чисто медведь. Как умудрялся такими ручищами оперировать — ума не приложу, но хирург был первостатейный. И вот привезли к нему из дедова десятка казака, а в казаке том — три пули от трёхлинейки. Коршунов его спас и выходил. Так, дед говорил, когда казака того на границе желтомордые увидели — развернулись и бежать. Орали только по-ихнему, что с бессмертными русскими воевать не станут. Как воевать с теми, кого нельзя убить?

— Резонно. Ну, раз до тех дошло, дойдёт и до этих, — улыбнулся я в ответ.

Запрещая себе думать о том, что нет, не дойдёт.

А за окном шёл крупными чистыми белыми хлопьями снег. И декабрь одна тысяча девятьсот сорок первого года.