Глава 9 · До последней капли крови

В эшелоне, пришедшем со стороны Тулы, было всего семь вагонов вместо привычных семнадцати. И четыре из них ещё дымились. Из-под обугленных досок полз, сдуваемый встречным ветерком, густо-серый дым. Где-то в недрах паровоза зло и как-то обиженно шипела вода. Пахло гарью, прогоревшим каменным углём, креозотом и той ни с чем не сравнимой вонью, с какой горят человеческие плоть и кровь.

— Саня, воды на них! — крикнул я Панькову, стараясь переорать свист, лягз и скрежет, с которым раненый паровоз тащил изуродованные вагоны по рельсам, чтобы дотянуть их до наших «транспортёрных летучих носилок».

Чекист метнулся куда-то за корпус, и почти сразу оттуда показалась колёсная цистерна, покрытая копотью — под ними в ожидании поездов жгли костры. Бойцы Мальцева уже разворачивали рукава, вставали на рычаги насосов, готовясь заливать тлеющие вагоны. С кашлем и хрюканьем вырвался первый фонтан воды, ударив в обугленный бок третьей теплушки, и оттуда повалил густой пар. Неожиданно белый, в отличие от клубов тёмного дыма, окутывавших вагоны, пережившие бомбардировку.

— Коля, перекинь своих с дальних рядов! Не тащите поезд к тому концу! — Чарный уже бежал, передавая команду дальше. Санитары с трёх последних по ходу движения поезда «конвейерных лент» подхватывали сумки и срывались к нему навстречу. Покрытый кровью и сажей машинист махал из кабины и что-то орал, но его слышно почти не было. У него не было кисти на левой руке, вместо неё предплечье заканчивалось клубком тряпок. Серо-красных.

Поезд остановился. Но я этого уже не видел, потому что нырнул внутрь, в операционную. То, что могло и должно было сейчас начаться, требовало занять и мой пост, у среднего стола. Первая партия раненых, судя по тому, как дружно зазвенели-залязгали карабины «летучих носилок», уже пошла. А это означало, что через пять-семь минут ко мне на стол начнут поступать те, кому плевать, догорят ли остальные вагоны многострадального военно-санитарного поезда. Потому что, как ни цинично это звучит, своя жизнь почти всегда заботит больше, чем прочие. И всех. Кроме странных молодых врачей после двух контузий, злых и усталых чекистов, медиков и железнодорожников. Тех, кто отвечал за свою работу здесь, на станционной площадке, превратившейся за невозможно короткое время в приёмно-сортировочный корпус «четырёхсотого», расположившийся там, где можно было оказывать помощь быстрее, сразу. Вырвавшийся вперёд, на острие атаки, почти на километр от основных корпусов госпиталя. От протезного цеха, школы и общежитий, конечно, ближе.

Слева и справа за большими стёклами заканчивали мыться к операциям Вова Войлошников и Оля Шиханова. Стеклянные перегородки между оперблоками были очень удачным решением — света было много, и это позволяло видеть, что происходит у коллег-соседей, не отрываясь от работы. Вова, усатый казак-хирург, появившийся в «четырёхсотом» чуть больше недели назад, уже стоял у своего стола, разминая пальцы. Почуяв как-то мой взгляд, поднял глаза и подмигнул над маской. Оля, в очках, удерживаемых на затылке сероватой бельевой резинкой, с упрямо сжатыми губами, внимательно смотрела на носилки, появившиеся в распахнутых створках и без промедления полетевшие к столу первичной обработки. С них капало красным. Оксана, кажется, намекала, что недолго Ольге осталось быть Шихановой — по школе ходили слухи, что казак и казачка собирались расписаться ещё до окончания учёбы. Впрочем, сейчас было вообще не до слухов.

Первый раненый лёг на стол через пару минут после того, как я занял своё место. Молодой лейтенант, осколочное ранение бедра, жгут, судя по неприглядного вида бумажке, заляпанной красными пятнами, наложили первоначально восемь часов назад. Наверное, ещё в Туле или где-то под ней. Быстро мчал эшелон, обычно часов четырнадцать уходило на доставку с того направления. Или наши насовали-таки Гудериану? О наступлении под Тулой с тихим восторгом говорили все. С тихим — потому что боялись сглазить.

Конечность уже начала синеть, но пульс на стопе ещё прощупывался — слабый, но живой. Я вскрыл рану, оценивая масштаб. Осколок прошёл через мышцы, задев бедренную кость, но артерия была цела. Перевязал сосуды, обработал рану, убирая всё то, что могло помешать заживлению и восстановлению. Убирать пришлось многое, за это мне никогда и не нравились осколочные. Пульки в этом смысле и впрямь как-то деликатнее, как говорил тот доктор в книжке Буссенара про капитана Сорви-голову. Аккуратное отверстие, логичный раневой канал, лечи — не хочу. От корявых кусков рваного железа подобной элегантности ждать не приходилось. Эти в воем и визгом врывались в живые ткани и делали их мёртвыми.

На работу ушло минут сорок. Носилки двинулись, по моему кивку уводя раненого на «третий этап», к Славе и Владу, которым предстояло закончить начатое мной. И тут я краем глаза уловил движение в соседнем оперблоке. Оля стояла над своим столом, склонившись над раненым, работая на его левой ноге, тоже где-то в районе бедра, кажется. Я не видел сквозь стекло деталей, но что-то в её позе, напряжённо-застывшей, с поднятыми высоко плечами, мне не понравилось.

Но всматриваться не было времени — второй раненый, старшина с проникающим ранением груди, приехал ко мне, едва успели убрать стол. Гемоторакс. Я вскрыл плевральную полость, убрал кровь, ушил лёгкое. Работал быстро, привычно, почти не раздумывая, руки двигались сами. Хотя, чего там раздумывать? Не десять и не сто раз это делал, пальцы знали всё сами и без меня. Но краем сознания я всё следил за соседним блоком, ещё слышал, как за стеклом Оля что-то говорила ассистентам. Голос её звучал всё более напряжённо, отрывисто, даже чуть выше стал.

Третий раненый — сержант с раздробленной и частично размозженной голенью. Ампутация.

За временем следил как-то опосредованно, только для того, чтобы сверять в уме то, что показывали ходики над дверями с тем, что было написано в карточках или на бумажках, приколотых к одежде или бинтам. Молодой парень с серо-зелёным от боли и страха лицом поехал ко Владу со Славой, неверяще глядя на свою правую руку, оставшуюся при нём. Слева от меня, на столе для первичной обработки, почему-то никого не оказалось, значит, можно выпрямиться и потянуться до хруста в пояснице. И вдруг за стеклом раздался сдавленный, почти отчаянный крик Оли:

— Ваня! Ваня!

Она стояла у своего стола, глядя на меня сквозь стекло широко раскрытыми глазами за стёклами круглых очков. На которых были красные капли, как и на маске, шапочке и груди казачки-сибирячки. В её взгляде я впервые увидел отчаяние и, кажется, мольбу о помощи. Что-то пошло не так. И она не справлялась, она сама это точно знала.

Я рванул в соседний оперблок, на ходу хватая из рук Оксаны, метнувшейся следом, полотенце, насквозь сырое от дезраствора. Умница, когда и успела только, как заметила? Но к Олиному столу я подбежал, отшвырнув тряпку, ставшую розовой, уже с чистыми руками.

То, что увидел, заставило замереть. На полсекунды, или даже на целую.

На столе лежал боец лет тридцати, с иссиня-бледным, осунувшимся лицом. Его правая нога от бедра до колена была вскрыта широким разрезом. В ране виднелись размозжённые мышцы, обломки кости и — самое главное — концы бедренной артерии, которые Оля держала в руках, пережав в очередной, видимо, раз. Фонтан из проксимального, верхнего участка, и раскрасил её только что в алые цвета. Разрыв был на протяжении почти четырёх сантиметров. Концы сосуда были размозжены, интима, внутренний гладкий слой артерии, отслоена, и даже при максимальном натяжении — а Оля тянула, я видел, как побелели её пальцы, — сблизить их не удавалось.

— Не сходятся! — выдохнула она, увидев меня. — Я мобилизовала, сколько могла, но там всё раздавлено. Трижды пробовала сосудистый — не ложится, рвёт. Если делать шов с натяжением — лопнет. Если перевяжу — ампутация, если отпущу — он и так обескровлен. Я не знаю, что делать, Ваня. Я просто не знаю.

Она говорила торопливо, сбивчиво, задыхаясь, и в её голосе слышна была паника, которая у хирурга означает только одно: он на самом краю. Ещё немного — и руки начнут дрожать, а потом не смогут держать инструмент. И врач станет убийцей, просто потому, что не совладал с самим собой. И из-за этого умрёт другой человек.

Я слушал молча, глядя в рану. Разрыв бедренной артерии с дефектом. Критическая ишемия — конечность уже синела, кожа пошла мраморными пятнами, пульса на стопе не было. Жгут был переналожен около часа назад. В 1941 году стандартом в такой ситуации была перевязка артерии, что означало неминуемую ампутацию в ближайшие часы. Оля знала это, понимала, что ногу боец потеряет. Пошла на операцию по сохранению сосуда. Но сшить концы артерии при таком значительном дефекте не смогла. И что делать теперь — просто не знала.

А я знал.

В моём времени в такой ситуации выполнялась аутовенозная пластика, замена повреждённого участка артерии сегментом большой подкожной вены, взятым у этого же самого пациента. Здесь и сейчас такую операцию могли провести считанные единицы: Николай Алексеевич Богораз, Борис Васильевич Петровский, Александр Иванович Арутюнов — столпы, глыбы, мастодонты советской хирургии, на трудах которых я учился. Наверное, Бурденко и Данайтис. Но не в полевых условиях, а в клиниках при институтах. Не на слетевшем с разбомбленного эшелона раненом в приёмнике Тамбова. Сосудистая хирургия только начинала развиваться, и в условиях фронта единственно надёжным методом считалась перевязка сосуда и последующая ампутация. Но я не собирался перевязывать.

— Оля, — сказал я спокойно и уверенно, даже немного равнодушно и сухо. — Ты знаешь, где расположена большая подкожная вена?

Она моргнула, не понимая. Оксана протёрла ей стёкла очков от алых брызг.

— На бедре, товарищ Шиханова. Она расположена на бедре, от паха до колена. Ты сможешь взять из неё сегмент?

— Зачем? — она посмотрела на меня, как на сумасшедшего. — У него же артерия разорвана, а ты про вену…

— Затем, что мы заменим повреждённый участок артерии веной. Возьмём кусок вены с его же бедра и вошьём в дефект.

Я видел, как в её глазах проносились одно за другим, сменяя друг друга, непонимание, недоверие, сомнение и, наконец, надежда. Но главное — не было страха. Она не отшатнулась, не сказала «это же невозможно». Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было то, что я видел в глазах у каждого из «Парацельсов» — готовность учиться. Запоминать, осваивать и применять любые практики, даже те, что кажутся странными и невероятными. И спасать жизни.

— Научи, — коротко сказала она, сдвигаясь на шаг, уступая мне место ведущего.

Я взял поданный Оксаной скальпель. Разрез на внутренней поверхности бедра, подсушить, разделение тканей, поиск вены. Синеватая, эластичная, едва заметно пульсирующая, она не удивила, оказавшись именно там, где природой ей и полагалось быть. Отличный трансплантат. Я отсепарировал сегмент длиной около пяти сантиметров, перевязал коллатерали, извлёк его. Затем промыл раствором гепарина, которого теперь было чуть больше, чем тот экспериментальный сувенирный флакончик Ильиной, и уложил в тёплый физраствор.

— Теперь артерия, — так же спокойно проговорил, возвращаясь к основному полю. — Смотрите внимательно.

Я взял венозный трансплантат и начал вшивать его в дефект артерии. Техника была ювелирной, что-то похожее я видел в музеях и на восточных базарах, когда седой старик вёл по серебряному или медному сосуду или кинжалу плотный непрерывный чеканный рисунок. Неожиданно пришедшее на ум сравнение понравилось даже мне самому: и впрямь чем-то походило на орнамент «мархарай» кубачинских мастеров Дагестана, виденный мной в одном из редких отпусков. Только тут не было цветов и листьев. Кровь была, много.

Непрерывный сосудистый шов тонким шёлком, не касавшийся внутренних стенок артерии. Каждый стежок — на расстоянии не больше миллиметра друг от друга. Вена идеально легла в дефект, заполнив его без натяжения. Я закончил анастомоз, проверил герметичность, снял зажимы. Кровь пошла. Пульсация восстановилась. Я приложил пальцы к бедренной артерии ниже шва — пульс был. Слабый, но отчётливый. Проверил на подколенной — тоже был. Еле уловимый, но живой.

— Кровоток восстановлен, — выдохнул я, наконец-то выпрямляясь. В глазах засновали привычные уже чёрно-белые мухи. — Глюкозу, Рингера и Петрова. Но начать с крови.

— Капать? — со странной неуверенностью уточнила одна из сестёр. Заслужив едва ли не презрительный взгляд от Оксаны, уже обрабатывавшей раненому локтевой сгиб для того, чтобы ввести иглу системы. Рядом стояла Катя Белова, держа в руках блюдечко, на котором уже шла реакция определения группы крови.

— Капать, однако, поздно, ёшки-матрёшки. Пора лить, — Войлошников появился неслышно, но к месту, и был совершенно прав. — Ставьте ему во все вены и открывайте на весь поповский рукав, а не по капельке.

Оля смотрела на залитую кровью и йодом ногу, на порозовевшую кожу, на пульсирующую артерию, и в её глазах стояли слёзы. А потом их стало слишком много, и капли покатились по щекам, будто спрыгивая с густых чёрных ресниц. За стёклами очков это было почему-то особенно чётко видно.

— Как… — начала она, но голос прервался. Она сглотнула и попробовала снова. — Как ты это сделал? Это же… это же невозможно. Почти в полевых условиях, без микроскопа, без…

— Невозможно? — поднял я бровь. — Хорошо, что раньше не сказала. Я просто не знал, что невозможно, потому и получилось.

Оксана и Вова хмыкнули совершенно одинаково.

— Без микроскопа, да. Вообще без ничего, — продолжал я. — Одними руками и головой. Ну и нитка с иголкой ещё, да. Это называется аутовенозная пластика, замена артерии веной. Вена эластичная, выдерживает давление, не спадается. И она своя же, его собственная, поэтому не будет ни заражения, ни отторжения.

Оля кивала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, отступив на шаг от стола. Войлошников стоял, глядя на нас, и на его лице было неожиданное выражение. Не привычная хищная удаль, не ироничный кураж. Что-то вроде почтительного уважения к учителю, смешанного с чем-то ещё.

— Зашивай, — сказал я ему. — Гепарин в послеоперационном периоде — по пять тысяч единиц каждые шесть часов. Следите за пульсом на стопе. Если пропадёт — зовите меня. Хотя, вообще-то не должен.

Они кивнули одновременно, Вова уже взял иглодержатель. Руки у него не дрожали. Оля подавала инструмент, и её пальцы тоже были спокойны. Паника ушла, уступив место предельной привычной сосредоточенности, которая отличает хирурга, точно знающего, что делать.

Я вернулся к своему столу. Работа шла своим чередом.

Раненых было много — тяжелых, с множественными осколочными, с размозжёнными конечностями, с проникающими в грудь и живот, с черепно-мозговыми.

Выходя из операционной, безуспешно пытаясь застегнуть пуговицы на воротнике пальцами, которые так и норовило свести судорогой, увидел Олю и Вову. Они сидели рядком на лавочке, негромко переговариваясь, и, наверное, ждали меня. Лавки, кстати, были те самые, что стояли у самых первых шатров-палаток, из которых выросло на привокзальной площади целое приёмное отделение.

— Пульс держится, — сказала Шиханова, не дожидаясь вопроса. — На стопе — отчётливый. Пришёл в сознание.

— Это хорошо, — кивнул я. — Ты молодец.

— Я ж ничего не сделала, — покачала она головой. — Это всё ты.

— Ты сделала главное — ты не отступила. Не перевязала артерию, хотя имела право, не пошла на ампутацию, а позвала на помощь. И теперь знаешь, что можно и нужно делать в таких случаях. И вообще — мы здесь все мо-ло-дцы!

Фраза из какой-то комедии будущего, сказанная с интонацией радийщика, а не политтехнолога, заставила их улыбнуться разом. Она посмотрела на Вову — и улыбка стала ещё шире, какая-то удивительно добрая, открытая, делавшая её лицо совсем девчоночьим.

— Спасибо, Ваня, — сказала она просто. А Войлошников протянул руку и пожал мою.

— Так, товарищи! — деловым тоном начала невесть откуда взявшаяся Оксана. — По последним данным, в «четырёхсотом» сегодня был борщ и макароны по-флотски. Одна заботливая до ужаса хлеборезка велела отнести паёк одним рассеянным до полного пролетарского осуждения военврачам. В этой связи айда все к нам!

И мы пошли, скрипя валенками по утоптанному снежку, вдоль рельсов, что вели от корпуса приёмного отделения к самому крыльцу госпиталя. Которые рембригады путейцев, направленные комендантом станции, Василием Кузьмичом Банкиным, успели проложить за четыре дня, вместо обещанных пяти. Здесь, в этом времени, всё работало именно так: люди заботились друг о друге, поддерживали, помогали, чем могли. Зная, что вместе обязательно выстоят. И вместе победят.