Глава 17 Перезагрузка
— Вы так в этом уверены, доктор?
Разговор шёл неделю назад, у нас дома. За столом сидели физик, математик, электрик, чекист и два врача. Точнее, один военврач второго ранга и один академик, хоть я и не знал, был ли профессор Началовский уже академиком. Возле стола порхала третий военврач, третьего же ранга, и на лице её была какая-то восторженная мечтательность, редкий гость в мимике стальной Оксаны Палны. Наверное, сейчас посетившая его исключительно потому, что наш с ней дом посетили сразу столько умудрённых годами, опытом и регалиями товарищей. Хотя, допустим, к Началовскому вполне подошло бы и определение «господин».
— Да, уверен, — кивнул я. — Слышал от профессоров в Минске о разработках наших учёных, Лины Соломоновны Штерн и Гурвича, только не запомнил его имени-отчества. Тогда говорили, что в отличие от зарубежных опытов с переменным током наши изучали возможность дефибрилляции постоянным, от конденсатора. Только я физику, сознаюсь, знаю в рамках школьной программы, и в деталях боюсь напутать. Вот поэтому…
Я развёл руками над столом, давая понять, что сорвал с мест занятых и ответственных людей не просто так, а по важному делу. Которое мог объяснить только в общих чертах и словах. Хотя, при упоминании конденсатора, физик и электрик оживились, радуясь конкретике. И даже почти перестали хмуриться.
— И вы полагаете, что это возможно? Это теоретически осуществимо? — лысый, с усиками «щёточкой», Ворошиловскими, математик что-то строчил на листе.
— Да, Марк Григорьевич, это возможно. Сердце приводится в действие электрическими импульсами. Если происходит сбой, оно начинает работать некорректно, дёргаясь невпопад, так скажем. Ну, как мотор, которой «троит». Двигатель можно провернуть рычагом и запустить заново, при этом он, скорее всего, начнёт работать так, как нужно. С сердцем сложнее.
Интерес появлялся на лицах учёных, с лица профессора медицины он и не пропадал.
— Мне лично доводилось не раз запускать остановившееся сердце. Это может быть сделано в ходе непрямого массажа сердца, когда нажимаешь на грудину, и кровь попадает в желудочки и предсердия в результате механического движения. Сохраняются шансы на то, что, пока ты вручную качаешь кровь, «мотор» заработает. Случалось и механическую дефибрилляцию проводить.
— Ну-ка, ну-ка! — Началовский даже к столу подался ближе. — Я слышал и даже читал об этом, но вот самому как-то за всю жизнь…
Его седая «столыпинская» борода давала понять, что жизнь Максима Петровича была долгой, что оперировать он начал ещё до моего рождения.
— Резкий удар в грудину даёт возможность «завести» сердце. Если первый вариант — это как заводить машину «с толкача», то второй… Не знаю, с чем сравнить, — нахмурился я.
— Это когда на морозе бензин не горит, можно эфиру впрыснуть в коллектор! Но опасно, поршневая может «полететь», — влез электрик, грузный мужик лет пятидесяти, по рукам которого сложно было предположить, что он может ими паять какие-нибудь микросхемы. Да и были ли уже они, те микросхемы?
— Система Коффмана похожим образом работает, наверное, — предположил физик, почесав щёку. — Пиропатрон воспламеняется и запускает двигатель. Надо же, вот уж никогда не подумал бы, что человеческое сердце…
Я бы, к примеру, никогда не подумал о том, что профессор физики в январском Куйбышеве вдруг вспомнит про военный метод запуска двигателей. Хотя, наверное, стоило бы — по тому, как быстро они прибыли, физик с математиком, стоило догадаться, что находились оба в одном месте. Каком-нибудь закрытом, государственной важности, скорее всего.
— Тут поршневая тоже может «полететь», Сергей Павлович, — согласился я с электриком. — Рёбра могут треснуть, грудина, и срабатывает не всякий раз. Подача тока к сердцу через электроды значительно эффективнее.
— А какой ёмкости нужен конденсатор? — перешёл к конкретике заинтересованный физик. Электрик с математиком закивали согласно.
— Я точно помню, что зарубежные опыты шли с напряжением в три тысячи вольт. И что Штерн и Гурвич нашли способ не только использовать постоянный ток вместо переменного, но и существенно снизить напряжение. Там что-то было про придание импульсу синусоидальной формы, но если б я знал, что это означает…
— Оригинально, оригинально, — переглянулись учёные.
— Вы позволите? — спросил Началовский, но не у меня, а у Саши Царёва, и потянулся к телефону, тут же диктуя телефонистке номер. — Алло! Аннушка? Это я, Максим Петрович!
Мы переглянулись с Оксей и Царёвым. Не знаю, про что думали они, а я почему-то начал опасаться, чтобы разговор не зашёл вдруг о подсолнечном масле.
— Голубушка, запроси немедля в фондах библиотек работы товарищей Штерн, Лины Соломоновны, и Гурвича, инициалов не знаю. Нужно всё, касающееся электричества и дефибрилляции, и срочно. И согласуй с Валентином Николаевичем запрос по его линии, пусть телеграфируют, узнают дополнительно. Архиважно, да! Молодец!
Он опустил трубку на рычаги.
— И я тогда звоночек, если не возражаете, — потянулся к ней сразу математик. — Саша? Саша, это я, Кляйн. Собери ребят, нужно будет решить одну задачку. Ты пишешь?
Он, перебрасываясь короткими фразами с физиком, стал, видимо, ставить ту самую «задачку». Из их слов про какие-то микрофарады и генри, измерявшиеся в каких-то цифрах, я не понял ровным счётом ничего. Про генри я знал только, что о него очень хорошие рассказы, которые мне нравились ещё со школы, особенно тот, про черепаховый гребень и часы на цепочке. Ещё память подсказала, что то Гайдаевское кино про «песок — неважная замена овсу», тоже было снято по одному из рассказов американца. А при мыслях о Фараде пришла на ум та сцена из фильма «Чародеи», где актёр заблудился в стенах научно-магического института. Оставалось только надеяться, что эти люди, ставившие задачи чёрной трубке, понимали больше моего. Судя по коротким фразам и пометкам на бумаге, которые они делали оба, так оно и было.
— Покажи-ка ещё раз рисунок, — попросил физик, тоже не осмелившись назвать моё художество громким словом «чертёж». — Я думаю, вот здесь, за конденсаторами, нужна катушка индуктивности. Для электродов… а какого размера они нужны?
— Не больше десяти сантиметров в диаметре. И не меньше пяти, пожалуй, — ответил я, глядя за тем, как в несколько штрихов моя крайне условная схема начала принимать вполне инженерные очертания.
— Для электродов подойдут латунные шайбы. Или диски. Для катушки нужен эбонитовый корпус и медный провод, длину мы рассчитаем.
Кляйн кивнул, не поднимая головы от бумаги, по которой плясал его карандаш.
— Понадобится также нихромовая проволока для реостата, — физик продолжал размышлять вслух, а я заметил, что записывать взялся уже и Царёв.
— Выпрямитель… нужен выпрямитель, но какой?.. — учёный поднял глаза к потолку, будто ответ был там, под абажуром.
— Кенотрон же, — выдохнул электрик, явно следивший за ходом рассуждений куда лучше, чем я. — С лампового приёмника снять можно. У меня есть!
— А ведь это может сработать, коллеги, может! — заключил с довольной улыбкой математик, поднимая глаза.
— Только вот на ком проверять? — скептично заметил Началовский.
— Я обеспечу подопытных, — от голоса Саши Царёва даже я вздрогнул, а Оксана едва не выронила блюдце. — Подсобное хозяйство, свиноферма, они снабжают мясом «первый завод»!
Это старший лейтенант говорил едва ли не с обидой за то, что мы тут чёрт знает в чём его заподозрили.
Через четыре дня, в аккурат за день до того, как Мухин привёз Алёнку, зазвонил телефон.
— Николин, — привычно сказал я в трубку.
— Мы запустили! Мы запустили свинью! — наперебой заорала та хрипло голосами Кляйна, Князева, Шифмана и Началовского. Советских математика, электрика, физика и врача.
— Где⁈
— В «экстренной»! — крикнул Коля, не обернувшись.
Вот тогда-то я и вспомнил про это «запустили свинью». Но думать очень быстро стало некогда.
На входе стояли две сестры, держа распахнутым стерильный халат, в который я влетел на бегу, не останавливаясь.
На скрипевшем и трясшемся столе дёргались ступни пациента, грудь которому вминал резкими движениями Войлошников.
— Три минуты двадцать, — плачущим голосом выдала Климова, вскинув глаза на меня. В них, там, за слезами, горела надежда. И тут же полыхнуло недоумение, когда я рванул в угол, сдернув простыню со странного деревянного ящика на колёсиках.
— Коль, штепсель в розетку! Инструмент убрать! Физраствора в лоток, на три пальца!
Подкатывая коробку, с радостью отметил, что все команды были исполнены. Вряд ли хоть кто-то тут, кроме меня, понимал их смысл, но это был военный госпиталь и бригада Николина, тут не задавали лишних и несвоевременных вопросов.
— Марлю!
Обернув салфетками диски электродов, опустил их в лоток. Солевой раствор обеспечит лучший контакт. Первый — под правую ключицу, второй — на проекцию верхушки сердца. Так, ручка реостата… чёрт, надо будет резиной обтянуть, скользкая, зараза! Стрелка вольтметра поползла вверх, к делению, отмеченному на шкале царапиной прямо по стеклу. Стеклорезом, наверное, отчеркнули, что под руку попалось увлечённым специалистам, тем и отметили. Ящик негромко гудел.
— Убрать руки от стола!
Это просто на автомате сказал, по привычке — никто его и так не держал с того времени, как я махнул Вове, чтоб прекращал непрямой массаж.
— Три минуты тридцать, — почти простонала Маруся.
— Разряд! — это я прорычал тоже по привычке.
Лампы на потолке потускнели и моргнули, дальняя от стола лопнула, хорошо, что не над раной. Тело раненого дёрнулось, как о удара током. Хотя, почему «как»? От него самого оно и дёрнулось…
— Марусь, пульс! — я снова схватился за проклятую скользкую рукоятку. Если не вышло — через минуту нужно пробовать ещё раз.
— Есть, — прошептала она, прижав пальцы к сонным. — Есть пульс!
А это уже выкрикнула, изо всех сил.
— Ну вот и ладушки… Зонтик, что ли, раскрывать какой над ними? — прекращая крутить ручку, выдохнул я.
— Над кем? — дёрнув подбородком, спросил Вова, так и державший руки поднятыми. Кровь по правой перчатке добралась почти до самого рукава.
— Да над ранбольными. Лампочки-то вон как лопаются… Набьётся осколков в полость — ищи их там потом, — пояснил я очевидное. Для меня очевидное, не подумав о том, что с точки зрения остальной бригады только что опять явил очередное Николино чудо. Да аж со светошумовыми эффектами…
— А… это чего за аппарат? — Коля стоял рядом, рассматривая деревянный ящик с подозрением.
— Это дефибриллятор «Куйбышев-42», — бросил я, не глядя на него. — Вов, заканчивай операцию. Сможешь?
— Сможешь… смогу, то есть. Очуметь… почти четыре минуты, я уж думал — всё, — пробормотал он, подходя ближе и опуская руки. Красная дорожка чужой крови на перчатке отвернула от такого близкого белого рукава, едва ли не вздохнув горько.
— Правильно думал. Всё и есть. Почти. Вот «закроешь» его, отпишешь историю — и совсем всё тогда. Пойду я, товарищи, продолжайте тут, — я собрал электроды, сняв марлю и сбросив в лоток, протёр сухой салфеткой блестящие диски и посмотрел на ящик. Да, можно будет вот тут крючочки какие-нибудь придумать, чтоб не просто так сверху класть.
— Куда? — только и спросил Коля, следя за моими руками так внимательно, будто в цирке был, а не в военном госпитале, и ждал, когда из ящика я достану кролика, шляпу или голубя. Или кого там обычно достают из ящиков?
— Обратно, — пожал я плечами. — У меня ж там в комнате эти, как их… кони запряжёны…
Мысли о длинномордых представителях кавалерии Его или Её Императорского Величества заставили вздохнуть.
— Да это же чёрт знает что… Тьфу ты! — выдохнула, стягивая маску, фигура стоявшего через стол врача. Оказываясь Александром Васильевичем Крыловым. — С тобой с ума спятишь, Ваня! Мне нужны подробные описания работы этого аппарата! И, наверное, журнал испытаний. И чтобы он начинался не с сегодняшнего числа.
Начальник госпиталя, видимо, давал мне в очередной раз понять, что чудеса — это, бесспорно, очень хорошо, но они никак не влияли на постулат «больше бумаги — чище задница». И что, слава богу, были вокруг меня люди, помнившие и об этом постулате, и о пристальном внимании к моей хмурой персоне со стороны различных служб и ведомств. Теперь, как выяснялось, не только Советского Союза.
— Я принесу утром, Александр Васильевич, — пообещал я. — И проведу демонстрацию для наших в первую очередь.
— Давай после обхода сразу, — кивнул он.
— Добро.
— Коль, попроси Серафимыча помочь, а? — попросил я Чарного. — У него опыта куда больше нашего.
Зайцев и впрямь прилично поднаторел в «подтасовывании фактов», формируя статистику «испытания» новых препаратов прямо сразу после их создания. В Тамбове это как-то прокатывало, а здесь Крылов дал понять, что после всех этих визитов со стороны Наркомздрава лучше было не испытывать судьбу. И о том, что если уж даже на зав пищеблоком писались анонимки, то ожидать того, что их не напишут на нас, попросту глупо.
— Лады, — кивнул Коля. — А это та самая хреновина была, которую на свиньях испытывали?
— Она, — признался я. — Я велел вчера в экстренной установить, да со всеми этими событиями забыл напрочь. То эшелон, то концерт этот, то цирк, вон, с конями…
— А чего там эти…репортёры ? — тон, каким он обозначил англичан, позволял с уверенностью говорить: он знал, что они не вполне репортёры, и относился к этому безо всякой радости.
— Шпионят, сукины дети, — вздохнул я, глядя на дверь каморки, что приближалась неумолимо, как и необходимость завершить этот сложный разговор.
— Так, может, это? — он посмотрел на потолок многозначительно.
— Обязательно. Как только команду дадут.
— Скорей бы, — протянул он мечтательно.
— И не говори, — вздохнул я ещё тяжелее.
— Прошу извинить меня, товарищи, — начал я, входя, и остановился.
В каморке сидел бледный и явно напряжённый Говард. Джейсона не было. У стены стояли двое в форме НКВД.
— Мистера Смита, надо полагать, срочно позвали дела?
— Да, Иван, дела. Внутренние, — английский юмор с заокеанским оттенком пробился даже сквозь его напряжение. — Мне рекомендовали дождаться вас здесь. И, возможно, перевести какие-нибудь статьи из «Ланцета». «Бритиш медикал», наверное, просят сейчас перевести Джеймса.
— К рекомендациям старших товарищей необходимо прислушиваться и следовать им неукоснительно, — кивнул я, садясь и беря в руки журнал.
Со стороны это, наверное, смотрелось крайне оригинально. У двери — конвой из двух чекистов, с пистолетами наготове, пусть и в опущенных руках. Напротив, на табуретке, на глазах теряющий лоск Говард. И я, мимоходом поправляющий фитилёк керосинки, чтоб чуть больше света падало на страницы журнала, который имел так мало шансов оказаться в моих руках в обеих жизнях. Но он оказался.
Плотный картон обложки, лаконичный, не сказать — аскетичный, дизайн: название в две строки «THE LANCET.», пара подзаголовков, и год, сорок первый. Ещё одно враньё от Джеймса? Обещал же свежий выпуск.
Но оказалось, зря я подозревал фотокорреспондента в лишних грехах — номер действительно был свежий, декабрьский, от двадцать седьмого числа. Я на автомате полез в содержание. Так, «Бактериальное загрязнение спинномозговой жидкости», авторы какие-то Смиты, может, отец и сын, может, муж и жена — Вилсон-то точно мужское имя, это я по сериалу про хромого терапевта помнил, а вот Мюриэл вполне мог быть гендерно кем угодно. Уже тогда. Хотя, нет, тогда — только мужчиной или женщиной, до того толерантного бесовства, что творилось в моём времени, пока было далеко.
«Лечение травм при авианалётах», Джон Шепред. Актуально, даже очень. «Макроцитарная анемия у беременных на Золотом Берегу» за авторством Беатрис Рассел. Это менее актуально. «Травматический артериальный спазм», «Правильное питание в школах», «Резекции поджелудочной при карциноме», что-то о лечении паратироидных судорог… Хороший журнал, полезный, надо будет повнимательнее ознакомится, если время будет.
Покосившись при этой мысли на часы, заметил пристальный взгляд Говарда и почти такой-же — ребят у двери. Ну да, дерьмовый из меня шпион, конечно. Ваня Николин учил в школе немецкий, об этом в личном деле наверняка была пометка. Про английский такой пометки не было. Но переворачивать журнал вверх ногами и делать дебильное лицо было уже поздно.
— То, что по-вашему и по-латыни пишется одинаково, я понял. Но этого маловато, конечно, — не знаю уж, поверили или нет. — Вот тут, кажется, про рак поджелудочной железы?
Я протянул журнал Говарду, ткнув пальцем в нужную строку.
— Удаление головки поджелудочной железы и двенадцатиперстной кишки при карциноме, — перевёл он, перелистывая страницы.
Но ознакомиться с материалом нам не дали.
Дверь открылась бесшумно, впуская мистера Смита. Живого, здорового, не в кандалах и без синяков, но бледненького.
— Конвой на выход, — сказал коридор голосом товарища «секретаря». Который зашёл следом, усаживаясь рядом со мной на койку и по-хозяйски кивая Джеймсу на единственную свободную табуретку. — Журнальчиками балуетесь?
Тон его был мирным и даже каким-то весёлым, я ещё ни разу не слышал, чтобы он так говорил. Наверное, рыбалка удалась.
— А картинки есть там? — он, кажется, продолжал веселится.
— Да, сэр, но, боюсь, вам не понравятся, — кашлянув, ответил Говард, показывая чёрно-белый разворот с фото.
— Да, дерьмо какое-то, вы правы, — нахмурился Игнатов.
— А это, как как-то раз уже заходила речь, работа наша такая, — кивнул я. — Дерьмо разгребать.
— А это не надомне объяснять, Ваня, — посмотрел он на меня уже без веселья.
Джеймс же Смит на меня не смотрел вообще. Зато с «секретаря» глаз не сводил.
— Мы тут немного поболтали с мистером Смитом, — глядя на меня всё так же внимательно, продолжал Василий Петрович. — Нашли темы для дальнейших разговоров. И даже некоторых общих знакомых.
Джеймс кивнул, пусть и без явного удовольствия.
— Представляешь, в Вене, в тридцать втором! — энтузиазм в голосе Игнатова с ледяным взглядом как-то не вязался. — Мистер Смит тогда был в окружении Карла Буреша, федерального канцлера. Которого потом сменил Энгельберт Дольфус, при поддержке ряда иностранных держав.
Фотокорреспондент Дэйли Мэйл кивнул снова, и продолжил:
— Которого всё равно через два года пристрелили эсэсовцы.
— Да, было дело, — по прежнему глядя на меня, ответил «секретарь».
Очень хотелось зажмурится и, проморгавшись, не увидеть никого из них. И не слышать подобных историй о том, что сидевшие со мной в каморке под лестницей могли иметь какое-то отношение к смене властей, правителей и режимов в европейских странах. Но я точно знал, что такого не случится, хоть обморгайся.
— Мы договорились о том, что встретимся через неделю. Таким же составом. Ну, возможно, Говарда не станем отвлекать от работы, — спокойно сказал мне Василий Петрович. — И со мной, вполне возможно, на встречу придёт кто-то из Наркоминдела. А с мистером Смитом — коллеги с Куйбышева, 151. Или Разина, 106.
Наверное, по мне было слишком заметно, что я тут человек новый, многого не знаю и даже не стремлюсь, и он пояснил:
— Это адреса британского посольства и их военной миссии. Моё правительство благодарит вас, Джеймс, и сэра Дэвида Петри за приглашение к сотрудничеству.
То, как вздрогнул Говард, показывало, что услышать эти имя с фамилией он не ожидал. То, как поморщился Смит, говорило, что он бы на месте коллеги был сдержаннее.
— Я со своей стороны глубоко признателен вам, товарищ Игнатов, и вашему командованию, — улыбнувшись как-то тускло, сказал он, — за готовность продолжить диалог. Уверен, мы сможем прийти к соглашению. Как говорил сэр Бернард Шоу, «Прогресс невозможен без изменений, а те, кто не умеет менять свои взгляды, не могут изменить ничего».
— Отлично сказано, — наконец-то отвёл от меня глаза «секретарь». — А мне пришла на ум фраза Оскара Уайлда: «Успех — это наука: если у вас есть нужные условия, вы получаете результат».
Я прикрыл глаза. Нет, я даже пробовать не стану разгадывать и предполагать, что бы могли означать все эти их культурные обмены. Мне и без этого было, чем заняться. Крылову ещё с утра отчёт по дефибриллятору сдавать…