Глава 18 Да идите вы!

— Если количество исследованных случаев при проведении испытаний признают недостаточным, изобретение не примут, — с сожалением качал головой Зайцев.

— Да и пёс бы с ними, — не обратив внимания на его озадаченность отозвался я, рисуя на листе ватмана знакомую волну ЭКГ. Как сказал Началовский, это было очень похоже на рисунки струнного гальванометра Виллема Эйнтховена, Нобелевского лауреата. О том, кто это и что это, подсказала Ванина память. В моей собственной таких сведений, о предшественнике современного электрокардиографа и о его изобретателе, почему-то не нашлось.

— Ну как же так?.. — даже возмутился старый химик.

— Да вот так, — я в третий раз стирал ластиком участок наложения зубцов R и T, отражавший на картинке начало одного сокращения сердечных желудочков до завершения предыдущего, ту самую фибрилляцию, что очень часто и в моём времени завершалась протяжным писком и прямой на графике кардиомонитора. В этом времени она становилась прямой в бесконечность почти всегда.

— Но авторское свидетельство… — не унимался Юрий Серафимович.

— … не имеет никакого значения, — нарисовав-таки капризные зубцы, я довольно откинулся на спинке стула. — Если, а точнее,когда врачи поймут, как это всё работает, им будет трижды наплевать на то, кто именно это выдумал. И только самые совестливые отличники будут запоминать фамилии на больший срок, чем требуется для того, чтобы сдать зачёт.

— Вы думаете, мой юный друг, этот автомат будут изучать в университетах? — прищурился он.

— Непременно, — кивнул я. — И в училищах, сестринских и фельдшерских. И на курсах высшего комсостава, потому что хороший командир обязан знать, как сберечь своих бойцов. И как вернуть их к жизни, приди нужда.

— Но ведь это же неописуемо! Ванюша, вы с такой уверенностью говорите о таких невероятных, фантастических вещах, как воскрешение человека… — он перестал щуриться и наоборот поднял седые брови.

— Реанимация, Юрий Серафимович, реанимация. Воскрешение — это термин библейский, и случаев воскрешения из мёртвых, смертию смерть поправ, кажется, описано всего два: Лазарь и собственно сам Иисус Иосифович, — я вёл по ватману черту дальше и на то, как вскинулся Зайцев, внимания не обратил.

— Не гневите, мой юный друг… — начал он, но снова осёкся. — В Заветах было куда больше прецедентов: сыновья вдов из Сарепты и Сонама, из Наина. Воскрешали пророки и святые апостолы. И не нужно так панибратски говорить о сыне Божием, Ванюша…

— Как? — я даже чертить перестал. — Панибратски? Я же наоборот, со всем уважением. Мама — Мария, папа — Иосиф.

— Папа у него… — старый химик снова прервался, с трудом ища слова в столь неожиданном для январского Куйбышева диалоге.

— Голубь! — пришла ему на помощь Оксана, кладя ладони мне на плечи и чуть разминая верхние трапециевидные мышцы. А я аж фыркнул, вспомнив то старое кино про кучу близнецов и огромный алмаз.

— Окса-а-аночка, — с отеческим осуждением протянул дед.

— Ну а чего сразу Оксаночка-то? Это ж известный и неоднократно описанный в литературе случа́й, — включила она свой привычный образ бывалой стальной военфельдшерицы. — Жила-была себе вся честная и невинная барышня, потом залетела… к ней гулька — и на́ тебе!

Я даже про боль в мышцах забыл, которую приносили, вместе с облегчением, её пальцы.

— Ну, будет, будет вам, молодёжь, — кажется, чуть обиделся старик. — Над верой, над любой верой, смеяться грешно, точно так же, как и склонять к ней силою. Вера и насилие есть вещи несовместные!

— В нашем мире, Юрий Серафимович, увы, такие вещи на каждом шагу, — не вставая, встал я на защиту жены, что держалась за моей спиной с видом той самой святой невинности. — Вот, взять, к примеру, дефибриллятор «Куйбышев-42». Я точно знаю наперёд, что с его внедрением выйдет много трудностей. Его будут осуждать заранее, проверять куда более пристально, чем следовало бы, развенчивать и клеймить, и знаете что?

— Что? — он аж вперёд подался.

— Ничего. Я готов к этому. Как и с «ЧКС-41», за который меня дёрнули на обком и там пробовали возить лицом по столу. Большому такому, широкому, как алтарь. Но я был готов к этому и тогда. И теперь остеосинтез преподают и продолжат преподавать дальше, он уже сейчас ставит и продолжить ставить на ноги тех, кто лишился бы их раньше, — уверенно ответил я. И даже удивился, заметив какой-то неожиданный страх в глазах старого химика. — Да, я прилагал и продолжу прилагать все усилия для того, чтобы то, во что верю я, стало доступным и известным, чтобы спасало жизни советских людей. И, в перспективе, вполне возможно, что не только советских.

Окся вышла из-за моей спины, остановившись чуть слева. Зайцев смотрел на меня, сидя напротив. Но во взглядах их было что-то очень схожее, хоть я и не понимал пока, что именно.

— Невероятно… — пробормотал Юрий Серафимович. — Это кощунственно, святотатственно даже, наверное… Но ведь это же, выходит… правда? И вы, мой юный друг, наперёд зная, что вашему детищу суждены муки и, возможно, даже гибель, всё равно даёте ему жизнь… Это же…

— А это любовь, — вдруг просто сказала жена. — Любовь к своей работе, своему долгу и служению. Любовь к Родине. И именно поэтому у него всё получается. И чудеса эти Николины — они ведь, выходит, и не Николины вовсе. А что на долю той любви такие испытания и му́ки выпадают — так об том тоже в тех ваших книгах церковных всё уж писано не раз. Да и война…

— Да и война… — рассеянно повторил химик, качая головой. — Но всё же это что-то решительно невозможное, милая моя! И ведь у нас, получается, тут тоже есть и плотники, и казначеи, и сборщики податей, и рыбаки…

— Ну, рыбаков-то у нас тут точно — пруд пруди, — перебил его я, поняв, наконец, о чём они тут вещали, едва не ужаснувшись. Вот уж не ко времени пришла им вдруг на ум эта параллель с Тем, кто отправил своё детище на смерть, с деяниями пророков и всяких там прочих апостолов… А ведь Оксана, как на грех, и патефона даже не завела. — Такую рыбу ловят, что ахнуть. Жаль только, что человеков на других человеков, конечно, но тут уж кто на что учился. Но мы с вами здесь, однако, вообще не для таких душеспасительных бесед собрались, товарищи! Наше дело простое: ударить человека электрическим током так, чтоб он начисто раздумал помирать и пожил ещё чуток. Чтобы вернулся в строй и продолжил строить светлое будущее. Ну, или сражаться за него. Война ведь.

— Да, война… — кивнули хором жена и старый фармацевт.

Приёмку «Куйбышева-42» в госпитале проводила целая комиссия.

В президиуме сидели Началовский и Бозовский, ещё трое незнакомых мне, но явно представительных дяденек от медицины. Рядом с ними изо всех сил старался не подавать виду, что волнуется, Крылов. И я опять запоздало почувствовал неожиданную досаду — снова я, неудобный сотрудник, приношу руководству сплошные проблемы. Это же чёрт знает что… а, ну да, с этого, вместо «здравствуй, Ваня», наш с Александром Васильевичем разговор и начался.

Панкратов от обкома, Царёв и ещё трое в форме от товарищей из НКВД, пятеро учёных самого что ни на есть хрестоматийного вида — да, это явно было не рядовое событие в жизни «Окружного». Но миновало — никто не взялся ни клеймить, ни развенчивать. Все внимательно прослушали доклад, изучили чертёж на ватмане, который я чуть не до дыр протёр ластиком, углубились в раздаточные материалы. Зрители, немногие из тех, кто хотел и кого пустили на «заслушивание», замерли.

— Эмпирического материала, конечно, недостаточно, — начал Панкратов, председательствовавший, согласно должности, и Зайцев, я это видел, смял в руках платок, которым поминутно протирал ладони. — Но решением комиссии постановлено: клинические испытания прибора «Куйбышев-42» продолжить. Оперативно изготовить ещё двадцать шесть экземпляров, поставить в каждом из эвакуационных госпиталей города. Военврачу второго ранга Николину провести инструктаж и оценку полученных знаний у тех, кто будет допущен к работе с приборами. За две недели набрать недостающий объём эмпирического материала. А после соберёмся, товарищи, снова.

Юрий Серафимович порывисто, по-юношески, вскочил и зааплодировал первым. Десяток человек в зале его порыв поддержали. Роды первого в Советском Союзе дефибриллятора начались на десять лет раньше срока, но прошли вполне успешно.

— Что думаешь, Ваня?

— Думаю, я извиняюсь, что в гробу видал я все эти шахматы, Василий Петрович, — честно, хоть и хмуро ответил я Игнатову.

Мы сидели за одним столом в госпитальной столовой, вокруг которого как-то внезапно стало значительно свободнее, стоило только товарищу «секретарю» сесть напротив меня.

Он смотрел пристально, говорил твёрдо и убедительно, веско. Я ел. Если что-то и могло испортить мне аппетит, то только работа, а её, не иначе, как с подачи того самого Игнатова, стало поменьше. Поэтому я успевал ходить в столовую, чем несказанно радовал Зину, и принимать пищу. Не бездумно, не через силу, как бывало, когда доработаешься до того предела, который положен врачу. И продолжаешь работать за ним.

— Ну, тут не удивил, конечно. А конкретнее?

— А куда ж я денусь? — вздохнул я. — Не опера — и то хорошо.

— Это да, — хмыкнул Василий Петрович. — Не опера. Эта площадка нашими отработана от и до, сам понимаешь. Почти в каждой точке госпиталя мы можем обеспечить тебе защиту. И оградить от того, чтобы ты шлялся по ненужным точкам.

Я глубоко вздохнул. Вчера у меня не получилось забрать из госпитальной прачечной бельё, потому что суровый лейтенант не пустил. Спас, как обычно, Коля Чарный, ухмыляясь и только что в открытую не смеясь, глядя на мою растерянную морду, когда сходил и забрал из соседнего корпуса наши два узла с чистым постельным бельём.

— Для гостей антураж будет, как ты сам понимаешь, необычным. Это может сыграть нам на руку, — в очередной раз пробовал убедить меня он. Хотя, как я уже и ответил ему, нужды в этом не было. Куда б я делся?

— Главное, чтоб кроме этого больше никто никуда не сыграл, — без радости пробурчал я.

— Отставить упадничество и пессимизм! — приказал он так привычно, что я аж выпрямился. — Никто никуда играть не станет. Мы встретимся, поговорим, возможно, немного выпьем. И разойдёмся до третьей встречи.

— То есть просто так будем полночи слюни по щекам гонять без толку? — хмуро уточнил я.

— Хм, мне такое определение операции как-то в голову не приходило, — неожиданно улыбнулся «секретарь». — Но что-то здравое в нём есть.

Я вздохнул. Как по мне, так здравым было бы встретиться этим таинственным дяденькам где-нибудь в таинственном месте, да хоть бы и на кладбище на новолуние, и там обсудить все их не менее таинственные вопросики. Без меня. Но без меня, увы, не выходило никак. Не знаю уж, какая из сторон на этом настаивала сильнее, но на встрече представителей двух разведок сверхдержав моё присутствие было необходимо. Да, кажется, в этом времени Британия ещё была официальной сверхдержавой, и явно планировала остаться ею, судя по тому, с каким лицом Смит в тот раз говорил об американцах. Как там в пословице? Чует кошка, кто сожрёт всё её мясо, выпьет всё её молоко и потом оставит выглядеть старой выжившей из ума высокомерной идиоткой? Нет, как-то попроще, вроде бы, было в оригинальной пословице…

— Моя задача — прежняя? Ничего не трогать, ничего не говорить, кивать, улыбаться и хлопать в нужных местах, как на месткоме? — уточнил я на всякий случай.

— С тобой очень интересно говорить, Ваня. Но что для меня удивительнее — тебя интереснее слушать, — не убирая улыбки, ответил Игнатов, отпив компоту. — Ты совершенно не подходишь для нашей работы.

— Это почему же это? — даже обидно вдруг стало неожиданно, хотя я и сам уже сто раз убеждался в его правоте.

— Потому что ты говоришь правду. Всегда. И даже когда всей или хотя бы основной правды ты не говоришь — всё, сказанное тобой, всё равно правда. Говоря откровенно, я тебе даже несколько завидую.

Он перевёл взгляд за окно, где снова начинало вьюжить. Какие страны, года и города мог сейчас вспоминать этот, вне всяких сомнений, великий человек?

— Но, как ты тоже правдиво говорил не один раз — кто на что учился. Поэтому да, ты будешь кивать, улыбаться, хоть у тебя и страшновато это выходит, если через силу, и говорить только тогда, когда спросят. Годится?

— «Забота наша простая», — пропел я негромко. И прямо-таки с облегчением заметил, как острые складки морщин на лице старого нелегала, порученца и прочая-прочая стали чуть мягче.

— Именно так. Славная песня. Говорят, Виноградов с Бунчиковым умоляли, чтоб им дали исполнить. Но решили отдать Бернесу, — как он умудрялся с таким «прицельным» видом смотреть на меня из такого мирного, вроде бы, лица — я понятия не имел. — Ты не против?

— Против чего? Это же песня. Вы сами говорите, хорошая. Пусть люди слушают и поют, раз хорошая, — ответил я не сразу.

Потому что сразу тоже потянулся за компотом. Её споёт Марк Бернес⁈ И люди услышат, что нужно готовиться к великой цели, на десять или двадцать лет раньше?..

— Говорят, на двадцать четвёртую годовщину Красной Армии могут по радио передать, — он явно наслаждался зрелищем. Хотя я, с той же вытянутой лошадиной мордой, наслаждения этого разделить не мог. Поэтому молча охреневал.

— Спасибо, Зинаида Ивановна! Вот уж уважили! — кивнул он Зине, что принесла два стакана чаю. Не то намекая, что ужин пора закруглять, не то спасая меня, завидев, что свой компот я высосал до последней разваренной черносливинки.

— Кушайте на здоровье, Василий Петрович! — дисциплинированно ответила теперь уже Мухина, и продолжила курс на свой аэродром в кухню.

— Ну так что, решено? — подув на чай, спросил порученец-секретарь у попаданца-военврача.

— Решено, — обречённо кивнул я.

— Ну и славно. Тогда до завтра! Встретимся в бане!