Глава 19 Кто о чем…

— В течение ночи на седьмое января наши войска вели бои с противником на всех фронтах, — уверенно сообщил товарищ Левитан.

У нас дома сидели Мухины и Чарные. Лида с Ваней и Колей пришли недавно, а Зина, Женя и Алёнка и не уходили — ночевали тут.

Вчера вечером собрались как-то стихийно, неожиданно, устроив посиделки. Были и деды, Серафимыч, Степаныч, Пантелеич и Алексеич, заглянули и Игнатов с Царёвым, хоть и ненадолго. Саша ещё косился с заметно скрываемым недоумением на таинственное начальство, которое не чинясь и не стесняясь угостилось и запечённым гусём с яблоками и черносливом, которого пыхтя и отдуваясь притащил в огромной гусятнице, завёрнутой в два одеяла, Мухин, и кутьёй с каким-то оригинальным пирогом, которые принесла Лида. Пирог она называла Яворовским, по бабушкиному рецепту, и очень обрадовалась, когда оба блюда от души и громко похвалила сама зав пищеблоком, непререкаемый авторитет в продовольственном направлении. Мне тоже понравилось неожиданное сочетание картошки, гречки, жареного лука и шкварок, хоть ни моя, ни Ванина бабушки такого не пекли.

Юрий Серафимович принёс ломанцы, хрустящие постные хлебцы, которые полагалось макать в мёд с маковыми зёрнышками, и колядки — открытые не то лепёшки, не то пирожки из ржаной муки, частью с ягодами, частью с картошкой и грибами.

Пантелеич, неожиданно стесняясь Игнатова, достал из сумки две бутылки с настойками, в которых оказался специалистом не меньшим, чем по слесарной части. Дамы оценили брусничную с гвоздикой и корицей, мужики крякали и смаргивали слёзы восхищения после хреновухи.

Оксана как-то умудрилась наварить на керогазе целое ведро борща. Вот прямо полных двадцать литров рубинового счастья на квашеной капусте, которые разлетелись во мгновение ока.

За окном выла вьюга, начинался январь 1942 года, второго и точно не последнего года страшной войны. Над столом горела тёплым светом люстра в оранжевом абажуре с кистями, который подарила Азалия Ивановна, сказав, что нам нужнее, а у неё теперь редко собираются гости. Она сидела вчера рядом с Зайцевым, переглядываясь время от времени с Игнатовым. И это было потрясающе. И от того, что в моём времени почти никогда не собирались вот так, по-настоящему семьёй, за одним большим друзья, коллеги и соседи, мне было тоскливо. Мне одному, потому что для остальных эта фантомная боль не наступившего пока будущего была, к счастью, недоступна. Очень условно «светлого» будущего, в котором не было места за одним столом жителями союзных республик, зачем-то ставших разными независимыми государствами. Не стояли рядом гуси, кутья, ломанцы, борщ и яворовские пироги…

— Продовольственное положение Германии ухудшается с каждым днём, — продолжал Диктор Победы. — В ряде городов, в том числе в Гамбурге, населению до сих пор не выданы продовольственные карточки на январь. Изголодавшиеся жители городов круглые сутки дежурят у продуктовых магазинов и складов. Второго января в Гамбурге голодная толпа женщин разгромила три магазина и тяжело ранила при этом двух полицейских.

Я заметил, как Окся, Зина и Лида совершенно одинаково обежали взглядами стол, на котором от вчерашних празднеств, конечно, осталось немного. Но у нас, в отличие от женщин Гамбурга, пусть даже совершенно гипотетических, еда была. И взгляды эти говорили, что наши были готовы поделиться ей, сочувствуя, жалея тех, гипотетических, что громили немецкие магазины, чтоб накормить детей. Они не думали о том, что отцы, братья, мужья и дети их сейчас, вполне возможно, грелись у огня в землянках на территории Советского Союза. Или не в землянках, а в захваченных домах и избах, выгнав в землянки их прежних хозяев, вместе с детьми и стариками. Или определив под землю на постоянное место жительства.

Об этом наверняка думали мы, мужики, одинаково стискивая зубы и успокаивая себя тем, что мы с бабами и детьми не воевали. Что на голод Германию обрекли не мы, а Гитлер, бросив все силы и деньги на то, чтобы захватить нашу Родину.

— У убитого немецкого офицера Эвальда Хейдера найдено письмо от Герты Заммель из Тильзита, в котором она пишет: 'Так много немецких солдат на равнинах России покончили счёты с жизнью. Среди них есть люди, очень близкие нам. На нашей улице почти в каждом доме кого-нибудь оплакивают, — с грустью сообщил Левитан.

Лица сидевших за нашим столом не изменились. Девчата сопереживали незнакомой Грете, что писала письма какому-то Эвальду. Женя с Колей переглянулись, думая, наверное, о том же самом, что никто их к нам сюда помирать не звал. Эти взгляды были искренними, и от этого мне становилось физически неприятно. Из всех тут, наверное, я один догадывался о том, что, вполне возможно, никаких Хейдера и Заммель никогда не было. Что военная контрразведка, полевая жандармерия или эсэсовцы, или кто там у фашистов этим занимался, наверняка вскрывали и читали все письма на фронт и с фронта, и вряд ли допустили бы, чтобы в кармане или ранце бойца на передовой оказались такие приветы из дома. Здесь верили газетам, радио и друг другу. Не то, что…

— Берлинское радио шестого января, — будто бы с сарказмом вещал диктор, — передало очередное бредовое сообщение о том, будто бы немецкие бомбардировщики четвёртого января произвели налёт на Москву, причём якобы «установлено несколько прямых попаданий бомб в главный телеграф и в одну казарму». Каждый москвич может убедиться в том, что никаких «попаданий бомб» в телеграф не было. Не пострадала также в Москве ни одна казарма. Видимо, плохи дела гитлеровских шулеров и лгунов, если они вынуждены прибегать ж подобным неуклюжим и вздорным басням о якобы успешных налётах фашистской авиации на Москву.

— Шли по осени пьяными в дымину, — зло бросила Зина, когда передача завершилась. — Нынче, видать, и похмелиться нечем, вовсе уж избрехались! Москву они, падлы, бомбят! А вот шиш вам, лгуны и шулеры! Это товарищ Левитан ещё нежно вас, я бы покрепче приложила на весь Союз. Да на весь мир!

— Не кипятись, мать, — явно разделяя негодование жены, пробурчал Мухин. — Совсем, знать, плохи дела у вражьей своры, раз до такого докатились. А ты не вещай на весь Союз. Во-первых, я не Левитана в жёны брал, а во-вторых, дети тута.

Алёнка, сидевшая мышонком на его коленях, перевела серые глаза на мать. Она уже не звала её «мам Зиной» — просто мамой.

— Вань, — севшим вдруг голосом спросил неожиданно Коля. — Серафимыч-то давеча рассказывал, что один изобретатель наш придумал музыкальный инструмент, на котором играть можно, не трогая его руками. Навроде как вокруг пассы делаешь — а он сам музыку выдаёт… Вань, это ж, выходит, можно волны, как радио, по воздуху?.. А если «Куйбышев-42» как-нибудь эдак настроить?

— Куда настроить? — непонимающе спросила Оксана. — Чтоб он музыку дудел? Видала я тот аппарат, про который Зайцев говорил, «терменвокс» он звался. По мне так рожок пастуший лучше, а та рогатая ерунда выла, как волчья стая на Луну…

— Да нет! — Чарный отмахнулся с досадой. — Причём тут музыка? Электричество по воздуху! Смастерить его побольше, на танк или там самолёт установить, и к передовой. А там крутанул ручку — и у роты фашистов моторы стуканули, а⁈

Глаза его горели, идея дистанционного уничтожения живой силы противника численностью от роты и выше явно захватила санитарного казака.

— Ого… — проговорила Оксана, поворачиваясь ко мне. — Ва-а-ань?..

— Не ванькай, — отмахнулся я. — А ты не городи хреновины, Коль! Ты же в школе учился, вроде, физику знать должен? Мало ли какие там терменвоксы в Москве завывают… Но как работает дефибриллятор ты же своими глазами видел? Штепсель в розетку втыкал?

— Ну, втыкал, — понурился он.

— Ну вот! А на передовой, как и в танках, с розетками беда, насколько я знаю. Но розетки-то ладно, как и куда я электроды накладывал — видел? — продолжал рушить мечту о геноциде я.

— Ну, видел… — вздохнул Чарный. — Руками и на ранбольного. На грудь.

— Не на грудь, а конкретно под ключицу и над верхушкой сердца, чтобы импульс прошёл там, где нужно. Не в ногу и не в задницу, а именно туда. Не накладно ли будет на каждого фашиста по два электрода-то? Да бегай ещё за ними, поганцами, по сугробам, лепи каждому на грудь… По мне так куда проще из «Максима» каждому свинца по девять граммов — и дело с концом.

Грустного Колю успокаивали всем миром, уверяя, что мысль, конечно, неплохая, но не в ту башку пришла, и зря. Напомнили о том, что товарищи Кляйн, Князев и Шифман не просто так согласились помогать мне с каким-то завиральным аппаратом, а по настоятельным просьбам донельзя уважаемых товарищей. Которым-то уж точно сама партия велела оценивать все изобретения и достижения народного хозяйства в первую очередь на предмет повышения обороноспособности Родины. Чарный уныло кивал, признавая, что дал маху. Я думал о том, что фашисты, кажется, до сих пор не разгадали и до конца войны не узнают, как именно взлетели на воздух склады и заводы, вокзалы и фабрики Харькова, а вместе с ними —резиденция коменданта города. Сам я, правда, тоже не сильно вникал, но краем памяти знал, что радиоуправляемые мины и даже самонаводящиеся торпедные катера у Советского Союза были ещё чуть ли не в двадцатых годах. Так что исключать возможности того, что советская наука вслед за медициной сделает неожиданный рывок, было нельзя. Я помнил глаза Марка Григорьевича, помнил, как многозначительно переглядывались они с Александром Ильичом Шифманом, неумело пытаясь скрыть это от чуть сощурившегося и пригнувшегося, как взявшая след гончая, Царёва. Это были настоящие учёные, профессионалы. Если из дефибриллятора можно будет сделать оружие массового поражения — они непременно справятся.

— Радость моя, я сегодня… как бы это так сказать-то… — да, вопрос и впрямь был оригинальным до крайности. И опыта у меня в таком точно не было.

— А ты правду скажи, Вань. У тебя это отлично получается, даже когда правда та дерьмовая, — не оборачиваясь, ответила жена.

Она мыла в раковине посуду, передавая одну за другой тарелки мне. Я протирал их полотенцем и ставил в полку, на плашку с набитыми рейками. Привычной мне сушки из проволоки тут не было, ни тут, ни в Тамбове, ни в одном из наших домов там. Вспомнилось неожиданно, как один приятель спрашивал у меня, планируя быть проездом в Москве: «Пришли адрес свой, я заскочу, если буду рядом. Хоть на дом твой погляжу.» А я тогда ему ответил: «Дом — это место, где тебя любят и ждут. У меня, Даня, логово. Или конура, если день дерьмовый выдался».

— Ты даже когда ранбольному говоришь о том, что ему ампутируют руку или ногу, они почему-то начинают радоваться, как дурачки, — хмыкнула она.

— Ну так а чего бы и не порадоваться, если своими глазами видят, как по госпиталю санитарят бойцы из выздоравливающих, и половина из них — на липовых ногах, — объяснил я. Самому мне это казалось вполне нормальным и аргументированным объяснением.

— Ну да… а ещё что они, что вторая половина, говорят втихаря про Николины чудеса. Которые он, чёрт антинаучный, взялся плодить с завидным постоянством!

— Чойта я антинаучный-то? Даже обидно! — в шутку нахмурился я, принимая очередную тарелку, глубокую, с синими цветами по канту в двух местах.

— Ну а какой ещё? Ни один учёный до того не допетрил, только ты, весь такой из себя красивый и нежданный-негаданный… Так, а выходит, с тем, что ты — чёрт, не споришь?

Она закрутила туго кран и потянулась за полотенцем, что висело у меня на плече.

— Ну, если красивый, то чего спорить-то? — я притянул жену к себе, обнимая крепко.

— Не зазнавайся, тебе не идёт. Так чего ты там хотел сказать-то? — после поцелуя вернулась к теме она.

— Мне сегодня придётся задержаться. Мы с товарищами пойдём в баню, — да, бывает, что правда звучит так, что лучше б и вовсе не звучала, конечно.

— А я тут причём? Или ты меня не зовёшь потому, что часть товарищей — неверные ленинки, как те двоюродные жёны Банкина?— она подняла бровь, обозначая крайнюю степень подозрения.

— Да окстись, Оксь! — аж дёрнулся я. — У меня жена молодая и красивая, с какого бы мне перепугу с чужими бабами по баням вышивать?

— Ну, чужая ж душа — потёмки, как люди говорят. Бывает, что тянет некоторых на сомнительные подвиги. Но это, вроде, когда годы подходят из той поговорки про седину и беса в ребро. Тебе-то, наверное, рановато пока…

— Это да, гормоны на каждого по-разному влияют, конечно. Некоторые, вместо того, чтоб своим жёнам цветы дарить и праздники устраивать, в силу которых те становятся добрыми и ласковыми, начинают зачем-то радовать чужих. А потом удивляются, с какого это хрена им дома не рады, — эта дилемма меня всегда искренне удивляла.

— Мудрый ты, Ваня Николин, аки змей, — склонила она голову к плечу, улыбаясь.

— Да хоть горшком назови, только в печку не ставь, — уткнулся я носом в её волосы над самым ухом. Вдыхая тот самый аромат ландыша, что давно стал родным.

— В печку ты, колобок тощий, и сам лезешь почём зря, в самый жар, — она потёрлась носом мне о ключицу, встав на цыпочки. — В прошлый-то вон раз Блинов когда за топор взялся, я думала — помру.

— Я ещё раньше так подумал, когда он только в парную в первый раз зашёл. И до этого, утром, когда ногу рвануло. И до этого раз несколько бывало, — задумчиво ответил я.

— Ну вот видишь? — женская логика никогда мне не давалась. Не далась и сейчас. — Если столько раз из-под самой смерти выходил, то и нынче нечего бояться. Тем более, если в бане не будет посторонних баб. И в принципе не будет баб!

Гостей встречали у крыльца, я и товарищ «секретарь». У меня подмышкой был настоящий кожаный портфель с пряжкой на ремне, настойчиво подаренный Зайцевым. Там были два веника, дубовый и берёзовый, которые передал Ненашев, полотенце и простыня. Их положила Оксана, достав из тех тюков, что притащил вместо меня из прачечной Коля, и то, что на них чернели прямоугольники штампов госпиталя, ничуть их не портило.

Кроме нас двоих, париться пришли четверо. Двоих я знал, и обе эти пары смотрелись на пороге санпропускника эвакогоспиталя одна страннее другой.

В первой о чём-то негромко беседовали на ходу начальник облуправления НКВД и фотокор Дэйли Мэйл. Джеймс приветственно помахал мне рукой, едва завидев, и что-то сказал второй паре.

Одним там был невысокий, аккуратный, с усиками, как у Эркюля Пуаро, мужчина с умными и усталыми глазами врача. Поэтому я и не удивился, когда Смит представил его, как Саймона Тейлора, доктора из посольства Великобритании. Второй был моложе всех, примерно моих лет, может, на год-два старше. Его, долговязого и ощерившего в дружелюбной, но вполне конской улыбке, длинные зубы, представили, как медбрата военной миссии по имени Джастин Пауэрс, и я едва удержался, чтоб не фыркнуть. Очень похоже звали очкастого патлатого недотёпу, кино о котором я смотрел давным-давно. Этот на коротышку не походил сложением, стрижен был по военному, очков в толстой оправе не носил, и руку мне пожал так, будто проверял на прочность. Игнатов смотрел на меня с интересом, наверное, пытаясь угадать, почему я улыбался Пауэрсу так широко и от всей души. А я просто вспомнил о характерной волосатой груди того, из фильма, и теперь ждал возможности проверить гипотезу. Она оказалась ошибочной. В этот вечер многое оказалось ошибочным…

Первый заход вышел каким-то очень уж напряжённым. Я полез на средний поло́к, куда следом за мной наладился и Джастин, не обративший внимания на явно предостерегающее покашливание Смита. Мне всегда казалось, что мериться теплопроводностью и жаростойкостью — ещё хуже, чем ещё чем бы то ни было в банях, но тут что-то решил, что пересижу брита, чего бы мне это ни стоило. Правда, зря готовился — Пауэрс сполз через пару-тройку минут, пыхтя что-то профакин рашнз ибёрнин хэл .

А вот на то, как осторожно поднимался с нижнего полка Игнатов, я смотрел куда внимательнее. Что-то настораживало в фигуре и движениях железного «секретаря». Пришло вдруг на ум неожиданное: а вдруг он решит симулировать, к примеру, инфаркт? Чтобы на себе проверить и зарубежным коллегам показать и доказать беспощадную мощь советской медицины во всей красе?

— Я слышал, вФинланд и Швеции мужчины и женщины посещают сауны совместно, — отпив из ребристой кружки пива и переведя после дух, сообщил, глядя на меня, Смит.

— Не знаю, я там не бывал, — пожал я плечам, на одном из которых был узел простыни. Помня, как утирала пот, гладя её тяжеленым утюгом, разогретым на керогазе, Оксана.

Пауэрс выдул кружку, как верблюд, одолевший Сахару, и потянулся к покрытому испариной бидону, пару которых принёс откуда-то Блинов. Медбрат повязал полотенце на поясе, явно щеголяя прекрасной физической формой. Я по сравнению с ним, конечно, недокормышем не выглядел, и на питание пожаловаться не мог… последние несколько недель. Этот же явно с раннего детства питался куда лучше и форму поддерживал специальными упражнениями, а не стоянием внаклонку над операционным столом по десять-двенадцать часов кряду.

— Северянки красивые, — уверенно заявил он, выпив половину второй кружки. — Ваша рыба великолепна. Но не желаете ли попробовать традиционную английскую закуску к пиву?Пиклд эгз — лучшее, что придумали кулинары,суэр бай гад !

Судя по тому, как нахмурился Блинов, про гада он не понял, и это ему явно не понравилось.

— Маринованные яйца, — чуть поспешно перевёл Смит.Суэр бай гад означает «клянусь богом», это такое, эммм… междометие. Как это по-русски?..

— Падлой буду, — ровно ответил Афанасий Сергеевич, и я едва не облился пивом.

— Вполне возможно, — кашлянув, согласился Джейсон. — Я не стану настаивать ни на лингвистике, ни на кулинарии, но маринованных яиц мы захватили, вот они.

Он склонился к своему саквояжу и вытащил банку с широким горлом, где в каком-то рассоле и впрямь плавали куриные яйца. Вытянул ложкой несколько штук, положив в миску на газете, сдвинув тару так, чтобы закрыть фото, на котором товарищ Калинин вручал орден старшему лейтенанту Лизунову. Вчерашняя, я видел передовицу на стенде в госпитале, пробегая мимо.

Саймон и Джастин с радостью подцепили по одному на вилки и вгрызлись в них с видом полного блаженства.

Я смотрел на то, как англичане грызут русские яйца, понимая, рассудив логически, что вряд ли их снабжали ими с берегов Темзы. Думая о том, чтоэти привыкли покупать или брать даром всё, до чего только могли дотянуться, везде, куда их заносило на кораблях, поездах, лошадях или пешком. А ещё о том старом фильме, где опытный врач, учитель, и его ученик участвовали в дурацком экзамене, который придумал старый, явно выживший из ума лекарь. Там нужно было изготовить яд, дать его другому и посмотреть, успеет ли тот, другой, по собственным симптомам определить тип токсина, создать антидот и тем спастись.

Думать о том, к каким ядам могли быть приучены эти, с длинными зубами, что лакомились маринованными яйцами, не хотелось. И почему-то вспомнилось, что крысы очень быстро вырабатывали устойчивость к мышьяку…