Глава 20 Лютая запа́ра

— Великолепный вечер, джентльмены… то есть товарищи, — поправился случайно ошибившись Смит. Или ошибившись отнюдь не случайно. — Чудесная компания, отличный жар.

— У нас говорят: «лёгкий пар», — ровно поправил его Игнатов.

И потёр первой фалангой большого пальца правой руки по груди слева, будто сгоняя пот под простынёй, повязанной точно так же, как и у меня. Только штампа на ней у него не было никакого — видимо, привычка не оставлять следов была развита или натренирована у чекистов куда сильнее. Логично, в принципе. Но я думал не о штампе, а о том, что такой жест был вполне характерен для человека, ощущавшего начинавшуюся аритмию.

— Василий Петрович, а вы сегодня обедали? — потянувшись за куском вяленой щуки, спросил я, пытаясь сделать голос звучащим как можно безмятежнее.

— Конечно, — тем же тоном ответил он, подцепив на вилку одно из маринованных яиц из банки.

Смит и Пауэрс одинаково чуть заметно нахмурились, отметив, как по-змеиному дёрнулась его рука, подведя вилку, длинные зубья которой от короткого удара пробили яйцо едва ли не насквозь.

— А действительно неплохо, — прожевав, отметил он, поднимая левую бровь. — Непривычный вкус, но довольно оригинально. И к пиву точно в самый раз.

— Ну, к пиву-то, положим, многое в самый раз, — добавил и Блинов, тоже доставая из рассола-маринада плававший в нём британский деликатес. Только вместо вилки используя финский нож вида очень и очень бывалого. А вот движение его было точно таким же резким и отточенным, как у «секретаря».

— Это так, — кивнул, переглянувшись с Джастином, Джеймс. — Вы знаете, когда в редакции и в посольстве узнали о том, что я иду в баню с русскими, многие меня настойчиво отговаривали. Пугали тем, что этотеррибл… жуткие муки и казни египетские.

—ФакинИджипт … Хотя Египет ещё ничего. Вот Ливия… — румяный и довольный, с яиц, наверное, Пауэрс скривился.

— Служили там? — сгибая и разгибая вяленую, кажется, плотвичку, уточнил Блинов как-то мимоходом, даже не глянув на англичанина.

— Да. В Тобрук перевели из Каира, могу сравнивать вполне уверенно, — кивнул тот, снова потянувшись к бидону. А здоров он, однако, пить. Ирландские корни, вероятно?

— Там было жарко, наверное. На жаре абсцессы развиваются стремительно, а если ещё и влажность… — задумчиво проговорил я. — Как там работали? Сулемой или карболкой?

—Карболик эсид … карболка, да. Стандартный протокол, — ответил он, коротко стрельнув взглядом на Смита.

— Я где-то читал, что препараты мистера Флеминга испытывали в ваших военных госпиталях там. Наверное, хорошие результаты давал новый стрептоцид?

— Он неплохо работал, да, — он явно уже не получал удовольствия ни от яиц, ни от этого разговора. Поэтому я и завёл его тогда, когда Тэйлор отлучился, извинившись, до ветру. То есть довотерклозет .

Игнатов смотрел на меня хмуро. Да, изначальную постановку задачи «сиди молча, улыбайся и кивай» я выполнял так себе, конечно. Но зато теперь совершенно точно знал, что Джастин такой же медбрат, как я — агроном. Опыты мистера Флеминга велись с пенициллином, а не со стрептоцидом, строго лабораторно и наверняка в режиме высокой секретности. В Ливии в те годы ни его, ни его препаратов не было и быть не могло. И что там такое неплохо работало у Пауэрса, наверное, только ему одному и было известно.

— Ну что, ещё заходик? — вытерев руки куском газеты, так, что на левой ладони отпечаталась чуть типографская краска, предложил Блинов.

Мы встали и потянулись за чекистом белыми ангелами в ад.

— Уф, вот это да! Очень хорошо! — бодро отфыркивался Смит, обтираясь полотенцем после того, как облился вслед за Блиновым холодной водой.

—Фак! — куда лаконичнее отреагировал на обливание Пауэрс.

Я посмотрел на Игнатова, который просто умыл раскрасневшееся лицо, откинув назад седые волосы, и проследовал к столу. Ступая совершенно обычно, вроде бы.

— А ещё, кстати, — глотнув от души, продолжил фотокор Дэйли Мэйл, — некоторые предлагали пойти с нами. Вы не представляете, как я удивился, товарищи, когда сотрудницы газеты и даже посольства сами выразили желание посетить баню! Даже англичанки, что для них не очень характерно. У меня естьхобби … увлечение, профессиональное — я ценю и собираю красивые кадры. Вот, например…

Он нырнул под стол и достал из саквояжа конверт из плотной бумаги. А из него — фотокарточки.

В другом случае и в иной компании, наверное, жест был бы вполне понятным. Ну, сидят в бане мужики, ну, показывает один из них в смартфоне фотки. Но не здесь и не сейчас.

Пауэрс, впрочем, разглядывал картинки с нескрываемым оживлением.

— Оу, вот эту я бы… как это? Впарил?

— Пропарил, — поправил его тоном учителя русского и литературы Блинов.

От ведьминого внука такой тон звучал очень странно, и, если я хоть что-то понимал в людях, начальник облуправления НКВД был в ярости. Но внешне заметить это было практически невозможно.

— Проу-па-ри-и-ил, — со вкусом протянул медбрат. —Рил, уот и хот уан…

— Джа-а-астин! — с абсолютно неискренним порицанием протянул Смит. Вроде как, «ну да, я б, конечно, тоже не отказался, но давай как-то держать себя в джентльменских рамках, пусть и в бане с этими русскими».

А я снова подумал о том, как утёрла предплечьем пот со лба Оксана, глядя на меня. На кухонном столе перед ней лежало одеяло, она гладила на нём простынь. Ту, что была сейчас на мне, ту, что я ощущал бронёй, кольчугой витязя, кирасой святого паладина, способной уберечь от любого греха, зла и чужой недоброй воли. Как и тот взгляд любимой и любящей женщины.

Со сдержанным интересом посмотрел снимки, двинув пару из них пальцем, и Игнатов. Ничего фривольного в моём понимании там не было, но для Ваниной памяти некоторые из карточек показалась если не верхом бесстыдства, то где-то очень рядом с тем верхом. На четырёх тощие, будто из верёвок и жил скрученные, дамы с характерными продолговатыми лицами и светлыми волосами были, вероятнее всего, англичанками. Ещё на двух — русскими или украинками. Про ещё двоих я не смог прийти к нужному ответу — как по мне, так они могли с равным успехом оказаться и казашками, и бурятками, и татарками. Да, наверняка в фенотипах этих народов были отличия, известные и подчёркиваемые ими самими, но я до таких тонкостей в складки век, спинки носов и разрезы глаз никогда не лез. Ну, только если скальпелем и по прямой необходимости, как тогда, с Козыревым, которому немецкая пуля, прошедшая по касательной, порвала бровь и часть верхнего века.

— Занимательные снимки, — кивнул Игнатов, потянувшись за кружкой. — У вас определённо есть вкус, Джеймс. И очень хорошая фотоаппаратура.

— Да, есть пара неплохих объективов, — с довольным видом согласился Смит.

Судя по всему, шахматная партия переходила к активной стадии.

— Но мы, советские граждане, к подобным фотокарточкам относимся без восторга. Говорят, в войсках вермахта их невероятное количество. И ведь продаёт же кто-то солдатам и даже офицерам германских войск перед смертью такое…

Он пощёлкал пальцами над столом, не то выбирая воблу посуше, не то подбирая цензурный эпитет.

— Оу, этонот фор сэйл … не для продажи! — даже оскорбился фотокор. — Это искусство! Игра света и теней, экспозиция, сюжет…

— Про игру света и теней — это хорошо, — «секретарь» ткнул в его сторону сушёной густёркой, которой только что с резким хрустом открутил голову. — Давайте уберём со стола это искусство и приступим к делу, Джеймс. Озвучьте пожелания вашего руководства.

— Разумеется, — Смит каким-то волшебным образом провёл рукой над столешницей, и мы вновь остались в чисто мужской компании. — Всё-таки есть что-то сакральное в этой вашей бане. Пожалуй, действительно не стоит отвлекаться. Но для начала я бы хотел поднять тост за союзников! Черчилль, Рузвельт и Сталин — великие люди, их борьба священна. Пусть им греет спины горячий пар правого дела!

Мы выпили, не подав виду, что фамилия товарища Сталина в этом ряду точно должна была стоять первой, и что по поводу правоты дел британского премьер-министра и американского президента тут у некоторых имелись совершенно иные мысли.

— Если вы дадите мне одобрение вашего начальства, то запрос о встрече в верхах будет направлен Молотову уже завтра до полудня. Принципиальным моментом, пожалуй, пока будетонли … лишь один. К учёбе в этой Пироговской школе должны приступить английские врачи. Небольшая группа, хоть пара человек. Вот, например, господа… то есть товарищи Тэйлор и Пауэрс.

— Что скажешь, Ваня? — прищурился на меня Игнатов.

— Думаю, Саймону это будет интересно и полезно, — отозвался я, с треском разрывая вдоль позвоночника плотвичку.

— А Джастин? — насторожился Смит.

— А Джастину будет бесполезно и неинтересно. И я не буду брать на себя ответственность за его учёбу и работу в школе и тем более в госпитале, — как по мне, так самым вкусным в вобле были передние плавнички. Отделишь один, стянешь зубами с костей красноватое мясо, хоть оно и рыба, и совсем немного его там…

—Уот зе хэл ⁈ — едва не вскочил «медбрат». — Почему⁈

— Пулевое ранение плеча, — не глядя на него начал я быстро, отрывисто, как на сортировке. — Поражена суставная сумка, артериальное кровотечение, повреждён крупный сосуд и, вероятно, кость. Пуля застряла под мускулюс глютэус. Ваши действия? Саймон, молчите!

А вот на Тэйлора я посмотрел, резко и так хмуро, что он, вскинувшись было, тут же замер.

— Жгут выше места ранения, — начал Пауэрс, косясь на своих. — Промывание раны. Антисептика, обработкаэджес … краёв раны. Разрез. Найти и удалить пулю. Очистить рану, снова антисептика, зашить и наложить повязку.

Жалко всё-таки, что передних плавников у рыбы всего два. Я бы, кажется, вот так жевал и жевал бы…

— Ну, что скажешь? — пряча улыбку, спросил Игнатов.

— Скажу, что найти в том разрезе пулю у Джастина получится с громадным трудом и несомненным риском для жизни раненого, — отозвался я спокойно. — Именно поэтому я против его зачисления в школу.

— Но почему⁈ — хором завопили Смит и Пауэрс, не глядя на то, как Тэйлор скорбно качал головой.

— Потому что мускулюс глютеус — это большая ягодичная мышца. И смотреть на то, какой разрез нанашем ранбольном будет делатьваш медбрат, чтоб добраться до жопы от плеча с артериальным кровотечением, я не хочу. И вы, я вас уверяю, тоже не хотите. И, кстати, насчёт жгута. Выше места ранения при пулевом в плечо — это куда? На шею?

Англичане снова переглянулись, и во взгляде Смита я, кажется, отчётливо различил все их бранные слова из четырёх букв, притом не по одному разу.

— Хорошо, пусть будет Саймон, — отпив из кружки, будто пытаясь погасить что-то внутри, сказал, чуть помолчав, фотокор. — Мы предложим ещё двух-трёх кандидатов. Возможно, они смогутнот ту мисс… не спутать плечо с…

Он хмуро глянул на понурого Пауэрса.

— Пойдёмте-ка, товарищи, в баню, — с улыбкой предложил Блинов. И мы снова отправились за ним в полумрак парной.

«Секретарь» сидел внизу, мы с Афанасием Сергеевичем поднялись на верхний полок. Чекист украдкой за потными спинами англичан показал мне большой палец. Я кивнул, глядя на Игнатова. И только поэтому успел.

Он стал подниматься, но не с той блаженной истомой, с какой покидает парную человек, высидевший положенное ему время, которое он сам же себе и установил. Движения Василия Петровича были резче, будто рефлекторнее. Словно тело, минуя постоянный контроль и руководство мозга, взяло управление на себя. Не желая умирать.

Его «повело» в сторону обложенной камнями трубы. Но там уже стоял я, подхватывая начавшего оседать «секретаря» под руку.

— Ноги! Выносим! — команда вырвалась сама собой, ни к кому конкретному не адресованная.

Под колени Игнатова подхватил Блинов, скользнувший с верхнего полка тускло блеснувшей потной тенью. Тэйлор стоял у распахнутой им двери. Смит и Пауэрс не успели даже встать.

Мы вынесли его в предбанник. Саймон подложил под ноги саквояж фотокорреспондента, стоявший ближе. Я кивнул благодарно — поднять ноги, увеличить приток крови к сердцу и мозгу, совершенно правильное действие, интуитивно понятное.Врачу понятное.

— Что с ним? — в один голос спросили Блинов и Смит.

Саймон, копаясь в своём портфеле, бросил что-то про«акьют харт фэйлур » и «прабабли кардиак арест» .

Насчёт острой сердечной недостаточности я был с ним полностью согласен, а вот с возможной остановкой сердца он ошибся. Но это было и не удивительно — Игнатов был бледен, без сознания, и за запястье его держал не посольский врач, а я. И то, что пульс был, тоже знал тут я один. Аритмичный, слабый, но был.

— Амилнитрит и хинидин, — оказавшись за моим левым плечом, сказал Тэйлор.

— Отлично! — даже обрадовался я. — Амилнитрит.

Он протянул мне ампулу и сорвал со стерильного бинта обёртку, отматывая нужную длину, складывая салфеткой. В том, что он проделывал такое не раз и даже не сто раз, глупо было сомневаться — Оксана так же быстро работала с перевязочным материалом.

Я раздавил ампулу в салфетке и приложил к носу и губам «секретаря», втайне радуясь тому, что цианоза, синевы на слизистых, не было. Хотя бы пока. Вот же дикая древность, ингаляционная ампула с летучим амилнитритом! Ни тебе нитроглицерина для инъекций, ни бета-блокаторов… Но это точно куда лучше, чем ждать, пока человек без сознания рассосёт подъязычную таблетку, или пока начнёт работать тот же кордиамин.

Веки Игнатова дрогнули раз, другой, третий. Он открыл глаза, и зрачки резко сузились, когда их коснулся яркий свет. И это было очень хорошо.

— Перепарился, кажется, — хрипловато проговорил он, пробуя пошевелиться или встать.

— Бывает, — кивнул я, кладя руку ему на плечо, придавливая тело к лавке, не давая шевелиться. — Надо чуть полежать, Василий Петрович, это скоро пройдёт. Саймон, будьте добры, передайте, пожалуйста, хинидин.

То, что «секретарь» был в сознании и явно стабилен, давало мне возможность больше не экономить слова и говорить с ожидаемой британцами вежливостью.

— Джастин, будьте добры, кружку пива.

Посольский врач и фальшивый медбрат передали запрошенное почти одновременно.

— Василий Петрович, вот таблеточка, вамнужно её принять. Она, наверное, горькая, как хина… потому что она в основном и есть хина… — ровным «врачебным» голосом сказал я.

— А разве можно запивать лекарства пивом? — удивился Блинов.

— Ну а чего бы и нет? — в свою очередь удивился я. — Оно же жидкое. Кстати, это нам, товарищи, несказанно повезло. Вот, помню, в прошлом году такие морозы стояли, что спирт замёрз!

— И что же вы делали? — спросил Смит, вскинув брови и не обратив внимания на улыбки, что коснулись губ Игнатова и Блинова.

— Как что? Грызли… — печально вздохнул я.

Искренне радуясь тому, что товарищ «секретарь» захохотал одновременно с начальником облуправления.

Умирающие так не смеются.