Глава 21 Разные школы

— Ждём завтра дипломатическую почту, Джеймс, — сказал Игнатов, поднимаясь.

Под один локоть его поддерживал Блинов, под второй — я. Он не отдёргивал рук, не сбрасывал наших пальцев, делая вид, что это так всё и было задумано.

— Обращение поступит с утренней корреспонденцией, — кивнул Смит. — Что по школе?

— Ждём вашу пару дополнительных кандидатов, с реальным опытом врачебной работы, — ответил «секретарь», не покосившись, в отличие от меня, на запыхтевшего Остина Пауэрса. То есть Джастина, конечно. — После краткого интервью с товарищем Николиным они смогут приступить к обучению, полагаю. Товарищ Тэйлор может начать посещать занятия с первого учебного дня, команду я дам.

— Отлично, — фотокор поднялся с видом настолько лондонски-протокольным, что даже простыня через плечо его не портила. — Благодарю за чудесный вечер, товарищи. Всего наилучшего!

Британская делегация покинула советскую баню санпропускника при Куйбышевском эвакогоспитале с такими же постными лицами, как и у него. Только мы с доктором Тэйлором перед их спешным отбытием перебросились парой фраз.

— Спасибо, коллега. Всё-таки опыт работы при посольствах и дипмиссиях — великое дело. И ваш инвентарь — это просто чудо.

— Не стоит благодарить, я ведь просто делал свою работу. Точнее, просто помогал вам делать вашу… нашу, — развёл руками он. — А что набор мой чуть шире обычных, предписанных стандартными протоколами, так вы всё верно сказали. Находясь на территориях Короны, что расположены в чужих землях, вдали от цивилизации, нужно всегда быть готовому к любым неожиданностям.

— Как и в работе военного врача, Саймон.

И мы пожали друг другу руки.

— И всё? — с недоумением спросил я у Игнатова, когда за британцами закрылась дверь и прошло время, достаточное для того, чтобы Блинов со вздохом поднялся, потёр ладонями лицо, дошёл до висевшей на крючке шинели и достал из неё бутылку беленькой.

— А ты чего хотел? — как-то обречённо кивнув посмотревшему не него вопросительно Афанасию Сергеевичу, переспросил «секретарь». — Чтоб мы тут поздравительный адрес их Черчиллю состряпали? Или засели письмо советских чекистов американскому президенту писать?

Блинов расставлял стаканы, обычные, чайные. Мне уже в который раз подумалось о том, что привычные с детства гранёные, были бы куда лучше. Но их, оказывается, ещё не придумали. Надо же, а я-то думал, что они вечные, всегда были, испокон веков…

— Сегодняшняя встреча тоже была по большей части установочной, Ваня, — Игнатов смотрел, как разливал скупыми, экономными движениями, Блинов. — Посмотрели друг на друга, выслушали пожелания. Обменялись новыми данными. И разошлись подумать над дальнейшими шагами.

— И кто-то чуть не помер, — кивнул я, глядя за тем, как наполовину наполнился стоявший передо мной стакан.

Как там? «Оптимист уверен, что стакан наполовину полон, пессимист — что он наполовину пуст»? Мы, хирурги, циники и реалисты, были уверены только в том, что в ёмкости находилось от восьмидесяти до ста граммов прозрачной жидкости. Судя по этикетке на бутылке — раствора этилового спирта с окисью водорода. Предположительно, сорокаградусного раствора.

— Всякое бывает, — предсказуемо не смутился он. — А кто-то влез со своими проверками, вон. И так дураку ясно было, что медбрат тот в Египте и Ливии по другим задачам работал, а не от малярии с дизентерией детишек тамошних лечил. Хотя, признаюсь, даже как-то элегантно вышло. В твоём, правда, духе…

— Это в каком? — посмотрел я на него.

— Да через задницу, — хмыкнул тайный порученец, а начальник облуправления согласно кивнул.

— Ну, за Победу, товарищи. Будем жить! — суховато ознаменовал тост Игнатов.

Но мне почудился не оттенок даже, а случайный, неуловимый блик благодарности в его взгляде на меня перед тем, как он опрокинул стакан. Я только кивнул, чуть не забыв про свой. Да, этот стальной командир точно жить будет ещё какое-то время. Умирающие, как мне уже думалось чуть раньше, не хохочут над хохмами, и беленькую с таким аппетитом не трескают. Ну, немножко можно. Алкалоиды хинина и та ингаляционная ампула содержали достаточный объём препаратов. И опять пришёл на память тот зав терапии, что выхаживал меня после второго инфаркта, с его мудрым советом: «Когда собираешься выпивать — просто пей своих обычных таблеток вдвое больше».

— А мы сейчас что, просто помоемся — и по домам? — на всякий случай уточнил я.

Мало ли, какие планы были у тайных «секретарей» и явных начальников управлений на отдельно взятого меня?

— Ну, кто — по домам, а кто — по делам, — со значением ответил Блинов.

— У тебя, Вань, вопросы какие-то есть? Так ты не мучайся, задай. Самой простой способ получить ответ — это задать вопрос. Не всегда, правда, выходит, но иногда получается, — Игнатов смотрел за тем, как Афанасий Сергеевич проносил над стаканами горлышко бутылки.

Не знаю, каким опытом, талантом и навыками надо было обладать, чтоб и во второй раз разлить поровну, ни на волосок ни больше, ни меньше. Вторая доза вышла чуть меньше первой, но в каждом из трёх стаканов одинаковой.

— Что я должен делать? Какие будут указания по работе с… британскими товарищами? — сформулировал-таки я.

— Британские товарищи, Ваня, сейчас все в пределах Британии, — вздохнул «секретарь». — Тут, в Союзе, только джентльмены и господа, в гробину-то их, сэров…

Он прикрыл глаза, кажется, впервые за всё время нашего с ним недолгого знакомства показав не слабость даже, а просто истинные чувства. Ну, в смысле — осознанно, не находясь при смерти

— Расскажи мне кратко методику обучения? — он взял стакан, но поднимать не стал, чуть качнув головой. Блинов без звука поставил свой.

— Поток делится на три группы после входных тестов, — начал я. — В зависимости от уровня подготовки, от большего к меньшему. Мы в Тамбове называли отряды «Парацельсами», «Базаровыми» и «Айболитами».

— То есть любого ветеринара Ваня Николин может сделать гениальным врачом? — уточнил как-то невзначай Игнатов.

— Ну, мы с товарищами Залесским и Покровским, когда они согласовывали названия, имели в виду возможность каждому, при должном усердии, достичь достойного уровня в советской медицине, — не моргнув, ответил я. Потому что ответ этот вопрос как раз профессор Залесский и придумал. Про то, что вопросы о личной незаменимости и чрезмерной антисоветской тщеславной важности доктора Николина обязательно будут, предупредил он же. А Николай Сергеевич, начальник «четырёхсотого», только грустно кивнул тогда.

— Эту формулировку, думаю, стоит отметить и закрепить в отчётах, — произнёс Игнатов.

Я даже осмотрелся по сторонам, никого, понятное дело, не найдя. Но по глазам «секретаря» понял, что не ошибся — говорил он не мне. И те, кому он говорил, наверняка услышали.

— Ну вот… — собираясь с мыслями, я посмотрел на три сиротливых оставшихся английских«пиклд эгз» , маринованных яйца, что висели в банке. Эта анатомическая и физиологическая количественная ошибочность отвлекала, мешала сосредоточиться. — Три потока работают по своим программам, по истечение трёх недель все, прошедшие отборы и экзамены, формируют единую группу. Обучение ведётся по планам, которые…

— Дальше не нужно, — остановил Василий Петрович. — Ваня, надо, чтобы Саймон попал в «Парацельсы».

— Вне зависимости от уровня его хирургической подготовки? — да, я знал, что вопрос был не к месту и не ко времени, но для того, чтобы обдумать происходившее, мне лично времени явно не хватало. Наверное, тоже перепарился.

— Да, — твёрдо ответил Игнатов.

— Это… может быть опасно, — кажется, уже зная его ответ, упрямо начал я.

— Может. Тут, Ваня, всё может быть опасным, кроме того, что уже и так им является, — лица у чекистов стали одинаковыми, жёсткими. — Нонужно , чтобы Саймон попал в «Парацельсы».

— Есть, принять студента Тейлора в группу «Парацельсов», — кивнул я.

— Я тебя понимаю, — заметно сбавив напор, сказал Василий Петрович. — И то, что работа курсанта может повлечь гибель человека, за которого отвечать будешь ты, тоже понимаю. Но этонужно , Ваня.

Я смотрел на него привычно молча и привычно хмуро. Вспоминая, сколько времени провёл тогда в Харькове, составляя список для Соколова, решая, кто из тех, кто добрался от уничтоженных врагом Перегоновки и Шульговки до Первой Советской, полетит дальше. Думая о том, что в жизни и в службе товарища «секретаря» таких случаев явно было больше, кратно больше…

— Мы тут, Ваня, давеча фотокарточки рассматривали… Фривольного довольно содержания, — двинув стакан в сторону, глядя строго на него, проговорил Игнатов. — Товарищ Блинов выражал, пусть и неявно, сдержанное отвращение к методам работы английских коллег.

Афанасий Сергеевич неожиданно потупил взгляд.

— Ты, если я правильно понял, думал об Оксаночке, и, начни Смит настаивать, непременно насовал бы ему в рыло…

У меня аж дыхание перехватило. Вот это школа!

— Это, несомненно, повлекло бы международный скандал, резонансный и решительно несвоевременный сейчас. Но ни я, ни Афоня… товарищ Блинов, не стали бы тебе мешать. Потому что политика — политикой, а честь — честью. И эта баня была, к счастью, тем местом, где мымогли себе позволить не забывать о чести.

Начать дышать получилось не сразу.

— А фотокарточки те были ударом не то, что под дых, а куда хуже, так в приличной драке себя не ведут, — продолжал он, покачивая стакан, не сводя с него глаз. И над тем, был ли тот наполовину пустым или полным, я уже не думал. — Но у нас, Ваня, если ты вдруг не понял, ни разуне приличная и вовсе недрака . Смит показал нам восемь снимков. И очень,очень внимательно смотрел за нашей реакцией, именно поэтому Пауэрс сел не на своё изначальное место, а так, чтобы и я, и Афанасий Сергеевич оказались в поле зрения Джеймса.

Блинов кивнул.

— И интересовало Смита, помимо того, набьёшь ли ты ему морду или чудом сдержишься, другое.

Я не решился спрашивать. Я молча ждал, глядя за тем, как кружил по газете стакан, жидкость в котором почти не меняла угла наклона к стенкам. Наверное, у ЧК были особые договорённости и с физикой.

— Интересовало его, как изменятся выражения моего или Афониного лиц при взгляде на Жанару и Таню.

Окся бы сейчас прижала руку к губам, не дав вырваться словам про ноги, угол и мать. Про которую едва не вырвалось и у меня. А Игнатов продолжал качать стакан, горизонт и, наверное, меня.

— А мне, Ваня, главное было — контролировать мимические мышцы при взгляде на леди Дженнифер.

И мать всё-таки вырвалась.

— Это, конечно, информация не для разглашения, — тем же тоном, так же двигая по полосе одной «Правды» стакан с другой, продолжал «секретарь». — Но тут, ни за этим столом, ни вокруг него, нет ни дураков, ни предателей.

Я вскинул глаза на него. Такие слова из уст тайного порученца явно были весомее ордена. И стоили точно дороже.

— У нас, Ваня, работа и служба разные. Но ты был прав, во многом схожие. И я дорого бы дал, если бы от моих действий зависела жизньодного человека в конкретный момент времени…

В предбаннике было тихо. Три разных человека с разными судьбами смотрели одинаковым взглядами на три одинаковых стакана. Люди счетырьмя разными судьбами.

Открытие школы почти в точности повторило уже виденные торжества в Тамбове, где из торжественного были в основном лица товарищей из обкома и горкома. Ну, в нашем случае ещё отличались такими же выражениями граждане из учёного сословия и репортёры — наши и из капстран. Какой-то фальшивый, «служебный», «должностной» восторг отражался на журналистах из Великобритании, Америки, Франции и Канады. Нечитаемыми были лица товарищей из Китая. Ярче и эмоциональнее был он на лицах товарищей из Чехословакии, Югославии и Польши, хотя поляки и казались мне чем-то очень похожими на бритов. Джентльмены на минималках…

Торжественное открытие состоялось на третий день после Рождества Христова, которого в Советском Союзе официально не было, но которое все всё равно отмечали, кто — ёлкой с шарами и старинными фигурками, свечами и грецкими орехами в золотистой фольге, а кто— просто лишним куском хлеба на столе.

Здание, выбранное мной из трёх предложенных, расположенное в двух трамвайных остановках от «Окружного», было построено в начале прошлого века. Трёхэтажная громада из красного кирпича, с высокими окнами и широкой лестницей. В прошлой жизни, до войны, здесь размещалась женская гимназия, потом школа-семилетка, а теперь вот нашёл временный приют и филиал школы хирургов. Над входом висела вывеска на куске фанеры: «Школа военных хирургов имени Н. И. Пирогова».

Территория была обнесена глухим забором из досок, за которым виднелись голые верхушки деревьев и закопчённая труба котельной. В будочке на проходной сидел красноармеец с винтовкой, и лежал вахтенный журнал. Каждый входящий — от студента до «секретаря», предъявлял пропуск. Строже, чем на военном заводе, как и было велено. Я теперь точно знал сам и от этого очень убедительно объяснил своим, что это не паранойя, а необходимость: врагом в Куйбышеве мог оказаться кто угодно и где угодно. Даже медбрат. Даже в бане.

Внутри здание было переделано, спешно, но практически капитально. Третий этаж занимали лаборатории Зайцева и мастерская протезного цеха с верстаками, станками, готовыми протезами на полках. На втором этаже располагались лекционные залы, учительская, кабинет директора и жилые комнаты. Первый этаж был отдан под операционные — пять просторных комнат с высокими окнами, переоборудованных из классов. Рядом с каждой — по «смотровой» с инструментальными столиками и шкафами. В правом крыле разместили десять палат для послеоперационной реабилитации, с койками, тумбочками, ширмами. И рентген-кабинет, которым донельзя гордился Крылов, «выбивший» аппарат через Наркомздрав. И не только.

Амфитеатр для показательных операций был устроен в бывшем школьном актовом зале. Скамьи поднимались полукругом, как в анатомичке, а внизу, в центре, стоял операционный стол. Сверху, всё было видно — и руки хирурга, и инструменты, и то, как ассистенты подают зажимы, и какие именно. Но помимо наглядности, как и в Тамбове, шла «прямая радиотрансляция» — я или другой оперирующий хирург озвучивали любое действие, любой инструмент. Если что-то забывалось, вступал в дело ассистент. Каждый этап, каждое действие проверялись дважды.

Открытие, как и полагалось, началось с приветственных речей. Второй секретарь обкома, товарищ Панкратов, поднялся на трибуну, откуда вещал минут сорок, наплевав на ветер и морозец, пусть и несильный. Его явно грели слова о руководящей роли партии, о том, что советская медицина — самая передовая в мире, о том, что товарищ Сталин лично следит за успехами школы и каждого врача, профессора или студента в ней. Слова были правильные, гладкие, как галька на волжском берегу, и такими же, по зимнему времени, холодными.

Потом говорил Крылов. Начальник госпиталя был кратно кратче:

— Товарищи! Родина собрала здесь цвет советской медицины. Каждый из вас многое прошёл и многое видел. Здесь, в этой школе, вы получите знания, которые помогут вам спасать больше жизней, значительно больше. Не подведите.Родина на вас рассчитывает, товарищи.

Александр Васильевич не сказал «партия», не поминал всуе имя товарища Сталина. Он сказал «Родина». Это было и честнее, и эффективнее. Одинаково «ответственных» и отсутствующих взглядов в толпе у крыльца не осталось вовсе, и аплодисменты вышли почти такими же громкими, как после речи Панкратова.

После речей курсанты расходились по аудиториям, кратко представляясь, как тогда, в Тамбове. Подумав об этом, я помимо собственной воли обежал взглядом крыши, окна и балконы ближних домов, но на сей раз ничего, вроде приоткрытых слуховых окон или форточек, не заметил. И снова вспомнил о том, что хорошего снайпера никогда не увидишь ни ты сам, ни тот, кто прикрывает тебя.

Слушая краткие, как говорили в моём времени, самопрезентации, я отмечал в памяти некоторых курсантов.

Николай Степанович Верещагин, военврач второго ранга из Свердловска, тяжёлый взгляд, руки, как у кузнеца. Хирург с двадцатилетним стажем, прошедший Финскую, приехал с Урала, где оперировал в госпитале для тяжелораненых, и привёз с собой тетради с записями — сотни наблюдений, сотни операций. Он не суетился и не задавал лишних вопросов. И был очень похож чем-то на Василия Ивановича Петрова, военврача второго ранга, что встретил нас в Шульговке.

Зоя Ковалёва, военврач из Воронежа. Светлые короткие волосы, синие смешливые глаза, пухлые губы и орден Красного Знамени на высокой груди. Такие ордена, вроде бы, давали за вынос с поля боя сорока раненых с личным оружием. Её ладони были маленькими, но пальцы — быстрыми, как у пианистки. Она смотрела на амфитеатр с таким восхищением, будто попала вместо школы в театр. Под Брянском она вышла к нашим из окружения, вытащив с подружкой-санинструктором четверых раненых. Подружку почти у самых наших окопов «снял» фашистский снайпер, а она одна лежала в снарядной воронке и удерживала жизни в тех четверых, пока по темноте не подползли наши разведчики. Удержать получилось только двоих…

Аркадий Штерн, старший военфельдшер из Одессы. Тонкие черты лица, очки в роговой оправе, и, добавь ему усики щёточкой — он здорово стал бы похож на Ваню Губермана, весточку от которого передал Верещагин. Аркадий чуть заметно заикался, от чего сходство становилось заметнее.

Полина Григорьевна Дорохова, военфельдшер из Ленинграда, которая выглядела значительно старше прочих. Она передала пакет, сказав негромко о том, что его вручил ей лично товарищ Семеновский, героический командир отряда «Второй шанс». Пожилая женщина смотрела на меня так, как на живых не смотрят, и я, как ни странно, почти понимал её. Второй шанс Ленинграду и всем, кто остался в нём под фашистской блокадой, выпал в том числе и потому, что один не в меру своенравный военврач под Вязьмой нарушил приказ.

Рахим Сафаров, хирург родом из Душанбе, который окончил Ташкентский мединститут и до войны работал в районной больнице. Немногословный, спокойный, он ярко, до боли напомнил мне другого Рахима, которого уже никогда не дождётся в Бугульме невеста. Потому что самого его убило при артобстреле госпиталя в Перегоновке, а её памятный подарок, тюбетейку, я утопил во Днепре, по чистой случайности не утонув на той чёртовой переправе вместе с ней.

Это были врачи, прошедшие через ад, как и любой из нас. И они пришли сюда, чтобы научиться большему, веря или не веря в байки и сказки, в Николины чудеса.

У каждого из них была своя история, но памяти будто мало было их собственных историй, и она переплетала-подтягивала другие, близкие и родные. Так на войне часто бывает…