Глава 19 · Проверка боем

Лежать на полу из ладно подогнанных досок было в чём-то даже удобно. То, что сапогами не месили, было ещё удобнее, как-то даже воодушевляло. В отличие от взглядов майора, вставшего из-за стола, полковника, нависавшего надо мной, и очередных лейтенантов, что как-то очень уж профессионально прижимали к доскам пола мои руки, ноги и даже голову.

А ещё смущало что-то во всей этой ситуации.

Хотели бы задержать, арестовать или чего там полагалось делать с вражескими агентами перед расстрелом — давно бы сделали. Или это было для того, чтобы пустить пыль в глаза, расслабить, рассеять внимание? Кому? Диверсанту из «Бранденбург-800», подразделению, куда, если верить книгам и фильмам, не брали ни с улицы, ни по большому блату? В этом фашистском спецназе служили такие волки, что пробовать рассеять их внимание было если не глупостью, то очень опасной самонадеянностью. Эти умели не только десантироваться с малых высот, но и становиться «своими» за очень краткий срок. А потом наносили удары, от которых не было защиты: подрывали дамбы и плотины, захватывали мосты и целые города. Странно как-то: назвали меня шпионом — и стоят, наблюдают за реакцией. А ещё дверь в комнату, что прошелестела засовом за моей спиной, снова подала голос, хоть и не открылась — сквозняка не было, пламя коптилок на столе перед майором не шевельнулось.

— Ну что молчишь, гнида⁈ — товарищ полковник государственной безопасности как-то быстро и опасно сменил тон. Будь я психиатром — непременно насторожился бы. Когда человек так быстро меняет настроениие, темп и громкость речи — это очень тревожный звоночек. Хуже только, если он начинает в это же самое время сам с собой спорить.

— Отвечать, паскуда! У нас есть перехваченная шифровка от самого Пауля Хелинга фон Ланценауэра! Слыхал про такого⁈ — полковник едва не визжал.

Но при этом взгляд его не поменялся ничуть. Они с Борис Наумычем смотрели на меня странно. Не с жалостью, конечно, но как-то слишком уж равнодушно для особистов, захвативших Бранденбурга. И бойцы, что держали руки-ноги, смотрели больше на них, чем на меня, будто не ждали, что я вывернусь, рванусь или вцеплюсь зубами в воротник, как в кино про шпионов.

Я ещё раз перевёл взгляд с полковника на майора и обратно.

— Что ты молчишь, падла гитлеровская⁈ Власов, прострели ему колено! Глядишь, вспомнит чего!

Это было выкрикнуто громко, будто в истерике. Которой тут и не пахло. Зато запахло порохом, когда ТТ, появившийся в руке лейтенанта, державшего мою правую ногу, оглушительно выстрелил. В те самые капитальные, крепкие, старые доски. В двух ладонях правее от колена.

Не знаю, как было правильно проверять захваченных диверсантов, но вряд ли именно так.

— Молчишь? Ну молчи, тварь, молчи. Сейчас сольцы сыпанём — веселее станет! — кино начинало становиться одновременно страшным и ещё более непонятным.

— Я буду говорить! — оказывается, в глотке пересохло так, что даже воздух из лёгких выходил с каким-то хриплым шипением. Хуже, чем у Горбатюка. И мысли о капитане разведки будто отрезвили. — Воды дайте.

Полковник вскинул брови и покосился на майора. Тот тоже выглядел слегка удивлённым. Выражалось это в чуть изменившемся рисунке морщин над левым глазом. Больше ни в чём. Но врачам наблюдательность и внимательность к деталям жизненно важна, потому, наверное, я и заметил.

— Поднять! Ногу ему берегите. Следить в оба за мразью! — голос старшего был сух и деловит. И истерики в нём не было и близко. Эти люди меняли маски ещё быстрее, чем Степан Маркович, ставший фельдфебелем, надев вражескую форму.

А дверь снова издала какой-то странный звук, слово облегчённо выдохнув. Хором со мной.

Я сидел на лавке у стены, напротив наглухо занавешенных старыми одеялами окон. Справа был стол, за которым теперь сидел полковник, а Борис Наумович, стоявший за его спиной, докладывал, время от времени косясь на меня:

— Взяли голубчика, Сергей Саввич. Прибыл в составе группы, вышедшей из окружения, по направлению от Кировограда. По легенде — санинструктор 449 горно-стрелкового полка 192 горно-стрелковой дивизии. Части уничтожены к котле под Уманью. Тех, кто сможет подтвердить личность сержанта, в живых почти не осталось, а кто остался — либо пытаются покинуть территорию, занятую противником, либо находятся в концентрационных лагерях.

Я слушал внимательно, понимая, что неизвестный мне Сергей Саввич это всё наверняка знал и без доклада. Значит, говорилось это для меня, для того, чтобы оценить мою реакцию на новости о гибели полка и целой дивизии. Менять выражения лица мне особо и не требовалось. Я с самой Перегоновки носил подходящее ситуации. Когда понимаешь, что почти ничего не можешь сделать, враг прёт по родной земле, а за твоей спиной — ничего, кроме выжженной земли и могил.

— В составе группы также вернулись известные вам майор Привалов и капитан Горбатюк. Оба тяжело ранены, что наводит на определённые мысли. Личный состав полкового медпункта характеризует сержанта с самой лучшей стороны, отмечая быструю скорость принятия решений, стойкость и выдержку. Для недавнего студента-недоучки — не самые ожидаемые качества. Помимо того — небывалый уровень подготовки в части хирургии, о котором говорят военврач третьего ранга Загорский и военфельдшеры Сироткин и Смирнова. Первые двое тоже находятся в тяжелом состоянии.

— Всех хотел в гроб свести, фашистская морда! — вдруг прорычал лейтенант, стоящий слева. Скользящим неуловимым движением оказался рядом и резко ударил меня в живот.

— Стасов, прекратить! — шаркнул по ушам голос Сергея Саввича, и лейтенант внезапно появился там же, откуда прискользил ко мне.

— Отрабатывать надо ударчик, товарищ лейтенант, — проговорил я фразу из какого-то кино про боевых пловцов, кажется. — И печень правее. Вы же в неё целились? Хотите — нарисую, чтоб в другой раз получше вышло? Только если правильно ударить — можно до разрыва достукаться.

— И чего тогда? — с неожиданным интересом уточнил полковник.

— Как пойдёт, — пожал я плечами, уже совсем восстановив дыхание после неожиданного «прилёта» от Стасова. — Если тот, кого бьют, нужен для получения каких-нибудь сведений — то их уже не получить. Если для чего-то ещё, вроде операции — то оперировать придётся товарищу лейтенанту. А он, вон, не знает, где у человека печень. Рискованно.

— Ты гляди на него, Борис Наумыч! Во даёт медицина! — восхитился он. — А вы, Иван Николаевич, судя по всему частенько получали по печени?

— Случалось, — кивнул я. — Приятного мало, но терпимо. Контузия хуже.

— Не поспоришь, хуже, — серьёзным тоном подтвердил майор и дёрнул щекой, чуть скривившись. Знал, о чём говорил. Я тоже поморщился — свежи были воспоминания.

— А что насчёт Бранденбурга и герра Бауера? — быстро спросил Сергей Саввич, будто вразрез ударив.

— Не знаю, товарищ полковник государственной безопасности, — честно ответил я. — Если я — герр Бауэр, то почему я не пересёк Днепр в каком-то другом месте, где не было бы заслона Краско? Зачем резал и шил товарища майора под миномётным обстрелом? Степана Марковича зачем спасал, которому пуля в горло попала? И девчат-пацанят зачем из Перегоновки с собой тянул? Для легенды? Дороговатая легенда выходит, даже для Бранденбурга. Рискованно, чересчур рискованно, и гарантий никаких.

— Так, может, на то и расчёт? Чтоб бдительность притупить, чтоб заслужить авторитет группы? — теперь спрашивал майор. «Разматывали»?

— Может быть, — согласился я. — Мы прошли несколько деревень, занятых противником. И там везде быд обычный при такой скорости переброски войск бардак, Борис Наумович. Мы проходили по документам другой части, с подчищенной датой. На голой удаче. И героизме советских бойцов, и в первую очередь — Сани Митрохина, вечная ему память.

Тени легли на лица каждому в комнатке. Тело героя мы привезли с собой, оставили при медсанбате, вместе с документами и личными вещами, Мирон обещал проследить.

— А эсэсовцы? — внимательно глядя мне в глаза, уточнил полковник.

— То же самое, — хмуро кивнул я. — Беспримерный героизм красноармейцев и невероятная удача. На то, что эти волки отвлекутся на упавшую в сымитированном припадке Оксану Павловну, был один шанс из тысячи, если не из миллиона. Просто повезло. И что ножи ребята Степана Марковича кидать умеют так ловко — тоже.

— Как учили, так и умеют, — буркнул Зинченко. А полковник только кивнул, отмечая что-то на листке бумаги. Том самом, что перед майором лежал белоснежно-пустым, а теперь на нём теснились столбики слов и цифр, стрелочки, квадратики, какие-то пометки.

— У нас, Иван Николаевич, неприятная ситуация, — помолчав, сообщил он, складывая лист. — Диверсанты «Бранденбурга» гуляют по левому берегу Днепра если не как у себя дома, то кое-где — вполне похоже. Нападают на конвои с архивами, похищают ценности… и личные дела коммунистов, что куда опаснее. Подрывают продсклады и узлы связи, нарушают снабжение. То, что немец сыплет бомбами и снарядами — страшно, конечно. То, что мы не всегда можем ответить ему из-за того, что машины со снарядами взорваны в нашем тылу или просто стоят, не имея приказа на выдвижение к частям — ещё страшнее.

Я нахмурился. Про то, что из-за нескоординированных действий тыловиков на фронте, случалось, возникали серьёзные проблемы, я отлично помнил ещё из прежней жизни.

— И вот разведка приносит сведения о том, что в этом квадрате планируется нападение на штаб дивизии с участием военного медика. Что бы ты сам сделал в этом случае, сержант?

Эти переходы с «вы» на «ты» и обратно, тон, менявшийся с казённо-сухого на задушевный, вполне могли бы помешать мне обдумать ответ. Когда-то очень давно, когда у меня не было ещё опыта общения с право- и левоохранителями, с военными, бандитами и всеми ими вместе. Потому что бывало, что один харизматичный человек успешно совмещал в себе несколько этих ипостасей. Если не все.

— Личный состав медсанбата наверняка под наблюдением. Но там человек триста… — начал было я.

— Двести пятьдесят три. По штату. Сейчас меньше втрое, — поправил майор, заслужив неодобрительный взгляд от полковника.

— Не суть. В условиях наступления противника вам явно задач хватает и кроме того, чтоб за врачами-санитарами приглядывать, — кивнул я, удивившись тому, что Сергей Саввич улыбнулся невесело и кивнул в ответ. — Значит, пристальное внимание каждому новому, вошедшему в расположение, особенно медику. То, что по мне возникло столько вопросов — логично и совершенно правильно. Тут война, а диверсии — точно важнее с точки зрения государственной безопасности, чем следить за тем, кто сколько кусков хлеба селянам отдал.

Нахмурились Борис Наумович и товарищ полковник совершенно одинаково, твёрдо, сурово. Давая понять, что у госбезопасности не было и быть не могло дел «меньшей» важности. И за растрату продовольствия полагалось то же самое, что и за диверсию. Именно по законам военного времени.

— Но если допустить возможность того, — продолжил я осторожнее, — что я не Бауэр, и про того второго, фон-кого-то-там, от вас услышал впервые, то ситуация становится ещё хуже. Пока мы тут беседуем, по территории дивизии может ходить настоящий Бауэр. Возле радиоузла и штаба, у складов и медсанбата.

— Прав, Николин. А теперь подумай очень внимательно и скажи, каким доводам возможного диверсанта ты сам бы поверил на нашем месте? — снова сухо спросил полковник.

— Никаким, — твёрдо и уверенно ответил я. И в глазах лейтенантов мелькнуло что-то, похожее на интерес и одобрение. — Но к некоторым, наверное, прислушался бы, исключительно в целях недопущения ошибки. Живой советский врач для Красной Армии в данной ситуации может быть целесообразнее мёртвого, даже если он чем-то похож на шпиона.

— Конкретнее, — лязгнул, как плохо почищенный затвор винтовки Мосина, голос Сергея Саввича.

— Нужно найти кого-то, родом из Минска. Если повезёт — с Комаровки или связанного как-то с Белорусским Государственным или с Первой Советской. С госпитальными клиниками, — я говорил медленно, обдумывая не то, что каждое слово, а каждую интонацию. — Проверить мои слова, если не удастся опознать меня визуально.

— Долго, сержант, — требовательно перебил майор.

— Согласен, Борис Наумович… Тогда вызывать по одному Тимофеева, Смирнову, девчат с медпункта и бойцов Горбатюка. И сравнивать их показания. Именно по одному и не при мне, чтобы исключить сговор или что-нибудь похожее. Тем более, то, что меня арестовали и допрашивают, наверняка уже не тайна.

— С чего взял? — резко поднял глаза от бумаг полковник.

— Да двери у вас тут больно музыкальные, своей жизнью живут — то откроются, то закроются, — пожал я плечами. И пара лейтенантов хохотнула так, что это было слышно.

— Ладно, сержант. Те, кто с тобой выходили, за тебя горой. Ну, девки-то ладно — ты парень видный, — усмехнулся Сергей Саввич.

Со времени моего приземления на толстые старые доски прошло часа четыре. Наверное, снаружи уже светало вовсю. Тут видно этого не было: та же светомаскировка, те же люди, только время от времени заходили другие и приносили исписанные листы, оставляя на столе перед полковником. Я смотрел только на то, чтобы крови на них не было — профессиональная деформация, видимо.

— Но вот то, что Пётр Семёныч, человек опытный в высшей мере, — он неожиданно закашлялся, будто смутился собственного двусмысленного комплимента Загорскому, — и Оксанка за тебя агитируют — это удивительно. Они оба обычно как-то более сдержанны в оценках.

— Давно знаете их? — не удержался я от вопроса. Ну, раз уж такая задушевная беседа с контрразведкой пошла.

— Загорского по Финской помню, а Смирнова у нас по другому делу… Не важно, в общем. Проверенные товарищи, их слова вес имеют. Ну, Оксины-то, само собой, — они с майором усмехнулись совершенно одинаково.

— Опять про ногу поминала? — сочувственно кивнул я.

— Умеет товарищ военфельдшер нужную атмосферу создать, — улыбнулся Зинченко. — Что в окопах, что в санчасти, что на допросе. Ловко у неё выходит. У такой не сразу поймёшь, кто перед кем и оправдывается-то. Гляди, Сергей Саввич: «обильно используя нецензурную брань (по матери) товарищ Смирнова выразила твёрдую уверенность в непричастности гражданина Николина. О том, в какой именно причастности подозревают гражданина Николина, не уточняла».

Они посмеялись. Улыбнулся и я — приятно было, конечно, получить такую поддержку от Оксаны. Которую, всего-то и делов, от смерти спас. Раз пять-семь. И Лиду Чарную. Но она, наверное, про свою жизнь не думала. А вот то, что вышли мы в аккурат в объятия её Коли — вряд ли забудет когда-нибудь.

— Тимофеев, опять же. То, как ты Митрохина подштопал у него на глазах, за минуту, да с прибаутками какими-то дурацкими, про комарика, запомнилось крепко старшине. В контексте врачебных навыков оно, может, и не в плюс тебе. Но вот про то, что Бранденбурги настолько хорошо русский знают, чтоб до поговорок-побасенок — первый раз слышу, — не убирая улыбки, подтвердил и полковник. Оказавшийся ни много ни мало заместителем начальника Особого отдела НКВД по всему Западному фронту.

— Надо тебе, Николин, проверку боем пройти, — подумав, добавил он. — Не забоишься?

— Я, товарищ полковник, за последние недели вроде как отвык, — пожал я плечами.

— Хороший ответ для красноармейца, — крякнул он. — Но вот то, что со знаниями твоими и навыками ты по должности обязан оказывать первую помощь, хотя можешь быть полезнее в операционной — это верно и ясно. Завтра, говорят, хирург известный из Ленинграда будет у нас. Если Василий Иванович договорится, чтоб консилиум, или как оно у вас там называется, провести — не посрамишь?

— Меня Родина столько лет не зря учила, Сергей Саввич, чтоб я перед советскими хирургами позорился, — улыбнулся наконец и я.