Глава 20 · Варяжский гость

— А про Военно-медицинскую академию знаешь? — спросил Зинченко, когда двое лейтенантов сняли с окошек одеяла, запустив внутрь солнечный свет, а третий принёс самовар.

Медный гигант с пузатыми боками и «медалями» смотрелся после этого ночного допроса невероятно. Это слово, как мне подумалось, во всей этой истории, начиная с той очереди после визга «руки у гору!», вообще очень часто ко всему подходило. От встречи с Тимофеевым и его ребятами, до вот этого самого самовара. Верить не хотелось и не получалось ни глазам, ни ушам, но выходило так, как выходило: я у своих, меня обещали допустить до работы, принимать экзамен будет какой-то заезжий авторитет от хирургии из Ленинграда. Эти майор с полковником мне, разумеется, не верили — им по должности не полагалось. Но то, что роняние Ваньки Николина на пол было проверкой, «валянием Ваньки», почти признали. Ну, или, по крайней мере, не оспаривали. Главное — расстреливать прямо сейчас через бруствер никто не тащил, а где-то в обозримой перспективе было даже возвращение к работе. О которой и шла теперь речь.

— Конечно, знаю, — кивнул я. — Лучшая, по мнению многих, кузница кадров в Советском Союзе. Да и раньше тоже. Военные врачи той школы — мастера высочайшего класса. Шапиро, Моисей Наумович, профессор, что читал нам курс ортопедии и военно-полевой хирургии, так говорил.

— Вот и наш гость оттуда. Говорят, с самим Оппелем работал, — проговорил полковник. Не знаю, откуда, но мне почему-то показалось, что фамилия Владимира Андреевича Оппеля ему ни о чём не говорила, в отличие от меня. Я про этого доктора, которого сравнивали с самим Пироговым, кажется, даже реферат готовил.

— Серьёзный хирург, наверное. Повезло. У таких учиться — великое дело, — согласился я. Не сказав о том, что учиться мне придётся в основном тому, как работать с музейным инвентарём и без лекарств, а в хирургии, особенно торакальной, я мог и сам кого угодно многому научить.

— Сам-то он литовец, говорят, — продолжал не то случайный разговор, не то «накачку», Зинченко. — В Финскую много работал, много народу спас, сотни, если не тысячи красноармейцев! Теперь вот не то главный, не то заместитель главного хирурга Западного фронта, я не знаю, как оно там у военврачей распределяется…

Я слушал молча. Одинаково понимая, что всё он, скорее всего, знал, и что мои знания, лишние и неполные, тут были бы не к месту.

— Вот теперь и до нас добрался. Геройский человек — в двадцатых в Туркестане с басмачами воевал, на разных фронтах работал. Доктором наук стал, диссертация у него про травматический шок… или что-то в этом роде. Не читал? — полковник сперва явно невпопад поправился про «что-то в этом роде», скрывая, наверное, то, что тему докторской неизвестного мне хирурга помнил отлично. А потом и внимание на меня перевёл, вполне профессионально.

— Откуда бы, — грустно вздохнул я. — Нам в Минск журналы медицинские присылали, и то не все, а чтоб каждую докторскую или кандидатскую Союза иметь возможность изучить — нет, такого не было.

Это в моём времени можно было сперва в библиотеках или архивах запрашивать, а потом уж и просто в сети. Здесь доступ к знаниям был гораздо сложнее.

— Ну да, ну да, — покивали майор с полковником, вполне, кажется, довольные ответом.

— А имя-отчество у него какие? — уточнил я.

— Владислав Осипович Данайтис его зовут, — сообщил Зинченко, переглянувшись с Сергеем Саввичем. — Слыхал о таком?

— Не слыхал, — с сожалением ответил я. — Но ассистировать почту за честь… если пустят, конечно.

— Пустят. Кто ж такого героического сержанта — и не пустит? — вполне по-доброму улыбнулся полковник. А я только сейчас вспомнил о том, что обыскали меня лейтенанты как-то странно: руки-ноги обхлопали, а по груди не шарили.

— Товарищ полковник государственной безопасности, — начал я, похолодев. А ну, как решат, что я решил притаить передачу от капитана? — Имею передать пакет, вручённый мне капитаном Горбатюком, Степаном Марковичем, на берегу Днепра. За беседой совсем позабыл про него, прошу извинить.

Достав из-за пазухи свёрток, вручил майору — он был ближе и руки тянул со всем революционным нетерпением.

— Читал сам? — коротко спросил он, ломая красно-коричневые наплывы, проверяя при этом шнурки и бумагу.

— Нет, он же заклеенный. И товарищ капитан не смог сказать, кому адресовано. Я как-то по глазам его понял, что сам догадаюсь, кому вручить. Вот и догадался, — развёл руками я.

— По глазам? — быстро переспросил Сергей Саввич, глянув на меня остро.

— Ну да. Говорить-то Степану Марковичу нечем было. Не факт, что и дальше получится. Ну, хоть раздышал его, — нахмурился я.

— Раздышал? — уточнил полковник.

— Ну, восстановил дыхание после ранения, — да, со словами, которые вряд ли использовались в этом времени, определённо следовало заканчивать. — Медицинский термин.

— Ну-ну, — повезло, что внимание их обоих было приковано к содержимому пакета. Хотя, зная об их специфике, ничего ровным счётом это не значило и ничуть не мешало вернуться к обсуждению моих «медицинских» терминов в любое время.

В пакете Степана Марковича обнаружилась ученическая тетрадь, сложенная вдвое, исписанная простым карандашом, ровным, убористым почерком — ни слов, ни содержания я не рассмотрел, только сами строчки. Наверное, описание нашего маршрута или чего-то вроде того. Были там медали и ордена Привалова, которые он забрал у Загорского после того, как майора определили в палату. И истрёпанные и опалённые лоскуты красной материи. Увидев и расправив которые, товарищи из государственной безопасности переглянулись и одинаково расправили плечи. И глаза их заблестели тоже одинаково.

— За спасение Боевого Знамени… — начал было Зинченко.

— Знамя спас капитан Горбатюк, — влез было я, как обычно, некстати.

— Не важно, кто спас, сержант, — оборвал меня Сергей Саввич. — Знамя дивизии, полегшей в боях с врагом почти полностью, противнику не досталось. Значит, подразделение продолжит выполнять свой воинский долг, уничтожая фашистскую сволочь. Значит, все те, кто положил свои жизни, останутся героями, а не жертвами. Это важно, Иван Николаевич, это очень важно…

С этим спорить не было ни желания, ни смысла.

— За спасение Боевого Знамени сто девяносто второй горно-стрелковой дивизии к государственным наградам будут представлены все, кто принял участие в подвиге. Сведения об этом капитан Горбатюк изложил в записях, которые будут изучены пристально и внимательно. Хотя я склонен верить Степану, — помолчав, завершил полковник. А майор кивнул.

Варяг из Ленинграда оказался невысоким блондином за сорок, немногословным и довольно медлительным, что для прибалта, наверное, было вполне характерно. Но разительно менялся у стола, становясь резким и даже порывистым. Хоть и по-прежнему необщительным. Но до того, как встать к нему в ассистенты, мне пришлось выдержать получасовой разговор с особистами, а после — ещё один, с военврачом второго ранга Петровым и его коллегой-доберманом. То есть, конечно же, Губерманом.

— Василий Иванович, это недопустимо! Как можно ставить к столу нагавне с вами этого… этого… — что-то, вероятно, генетическое чутьё, подсказывало Ивану Израилевичу остерегаться излишне резких эпитетов в мой адрес. Но мне хватило и его картавого «нагавне».

— Стыдитесь, коллега! — с киношной интонацией прервал его Петров. — Доктор Николин показал себя великолепным специалистом, профессионалом! Его работа с лопаткой майора Привалова достойна того, чтобы войти в учебники по военно-полевой хирургии!

— Но то — на пегедовой, а тут опегационная! Известнейший вгач пгибыл из Ленинггада! — не унимался чернявый прилизанный Губерман.

— Отставить! — это слово военврач рявкнул вполне по-белогвардейски, утомившийся, видимо, нашей перепалкой «в одну калитку», когда я молчал, а Иван Израилевич картаво подтявкивал. — Ассистировать доктору Данайтису будем мы с сержантом!

То, с каким видом отошёл доберман, наводило на определённые мысли о злопамятных и амбициозных карьеристах, которым отметка о работе со светилом была нужна для выхода на новый уровень, получение нового звания. Но мне было всё равно. Три операции с ленинградцем были важны для меня по другим причинам. К карьере и амбициям отношения не имевшим. Потому что на столах должны были лежать поочерёдно Пал Палыч Сироткин, Степан Маркович Горбатюк и Павел Иванович Привалов.

— Зажим, — голос прибалта у стола терял привычную протяжность почти полностью.

Катя дёрнулась и… ошиблась. Дважды. Во-первых, зажим был не тот. А во-вторых, он упал прямо в рану, вместо того, чтобы лечь в руку хирурга. Ну, почти.

Я поймал его над самым операционным полем, почти вынув из раны, и выронил за спину, подальше, чтоб не под ноги.

— Катя, отойди от стола. Дальше я сам, — голос мой был очень похож на ленинградца, такой же сухой и собранный. Как всегда под лампами, над раненым.

Она едва не отпрыгнула. Под маской не было видно наверняка, но мне показалось, что я вижу, как пляшут её губы, а глаза наливаются слезами.

— Отдохни, сядь. Лучше выйди, подготовься к следующей операции, — тем же тоном велел я, подавая Владиславу Осиповичу нужный зажим. Который тот принял без единого звука или взгляда, потому что был в ране и на окружающие события предпочёл не отвлекаться. Вполне профессионально. Даже чересчур.

Белова выбежала из операционной, но первый всхлип я услышал тогда, когда дверь уже почти закрылась за ней.

Следить за работой мастера — всегда удовольствие, вне зависимости от того, футболист он, боксёр, гончар, кузнец или хирург. Так было и сейчас. Чёткие, выверенные движение, уверенная работа с инструментом, полный контроль ситуации — мастерство приезжего военврача первого ранга, звания, равного полковничьему, вызывало восхищение. И странные чувства, которые я списывал на разницу времён.

Он держал скальпель «смычковым» хватом, силовым, рассчитанным на более агрессивные движения. Привычный мне «писчий» хват обеспечивал большую точность, как меня учили, но Данайтис показывал высочайший класс и так.

Кровь и воздух из плевральной полости через трубку вытянул большим шприцем Жане, отметив, недовольно хмыкнув, что кровь в последнем шприце оказалась ярче, светлее. Значит, где-то продолжало кровить.

— Иду на торактомию, — сообщил он, вынимая дренаж.

Я вложил ему в руку чистый скальпель, ещё раз отметив хват, музыкальный, «смычковый». И излишне протяжённый на мой взгляд разрез между пятым и шестым рёбрами. Подсушивал рану, глядя за профессором в оба глаза, сам Петров. Я подал ранорасширитель.

— Чистим, — скомандовал Данайтис.

Мы с Василием Ивановичем в четыре руки, ну, точнее, в три, удалили сгустки крови и нашли повреждённый сосуд.

— Лигируем! — чуть громче велел военврач первого ранга.

Моя рука была ближе, Петров подал мне кетгут, и я наложил лигатуру, быстро, чётко, «одной левой», как учили.

— Неплохо, сержант, — кивнул профессор, и в голосе его снова появились протяжные прибалтийские нотки. — Шейте.

И отошёл от стола, размываясь. А мы с товарищем военврачом второго ранга завершили начатую им операцию, ушив полость.

— Зачем? — удивился он, когда я установил дренаж.

— Если продолжит кровить или подсасывать воздух — лёгкое снова спадётся, Василий Иванович, — объяснил я очевидное мне, не отрываясь от работы. — Внутри скопится экссудат, разовьётся гнойное воспаление.

— Резонно, коллега, резонно, — заинтересованно кивая, он подал диковинную хреновину, которую я тоже видел только в музеях при кафедрах. Аппарат Боброва, банка с двумя трубками, был похож на флакон одеколона, каким брызгали в парикмахерских моего раннего детства: бутыль, распылитель и шланг с резиновой «грушей». Который, впрочем, Петров легко отсоединил, превратив конструкцию в дренаж по Бюлау, только сделанный не «на коленке», как в Перегоновке, а «на весу».

— Спасибо, товарищ военврач второго ранга, — кивнул я.

— Оставьте, Иван Николаевич. Одно дело делаем. А ловко это у вас — ленинградским шовным, одной рукой… Долго тренировались?

Вопрос был не просто с подвохом — он весь сплошь им и был. Хотя вряд ли увлечённый доктор Петров задумывался об этом, ему и впрямь было просто интересно.

— Не очень, Василий Иванович, — улыбнулся я. Зная, что врачи, стоящие у одного стола, мимику друг друга «читают» почти так же уверенно, как без масок на лицах. — Лет пять института, с перерывами. Мы как-то с парнями на ящик «Советского» поспорили, кто быстрее и больше сосудов перевяжет. На макаронах проверяли. Я выиграл, потому что двумя руками в два раза быстрее получается.

— Ого! Покажете? Не то, чтоб я очень любил шампанское, но… — усмехнулся и он. Как иногда бывало, когда работа за столом подходила к концу, к правильному, нужному, ожидаемому завершению, врачи могли и пошутить.

— Разумеется! Только тренировался я на обычных суровых нитках, наверное, поэтому и с ленинградским шовным не сплоховал, — ответил я.

Вторым был Горбатюк. До того, как подойти к нему, старшие товарищи и Иван-доберман, ходивший за ними хвостом, отправились на перекур, а я пошёл искать Катю. И нашёл в сестринской, где Галя и Маруся обнимали её, рыдавшую, за плечи.

— Ну это никуда не годится, младший сержант Белова! — не придумал я ничего лучше суровой армейской прозы. Но не учёл аудиторию.

Катя зарыдала ещё отчаянней, а девчата загомонили, едва не грудью встав на её защиту.

— Тихо! — рявкнул я. От неожиданности. — По одному! Тьфу, по одной, то есть. Что за ерунда тут у вас?

Но ерунда оказалась не ерундой.

Иван Израилевич, большой специалист по женской части, как и предупреждал Краско, имел беседу с медицинской сестрой, недавно выбравшейся из окружения. И, видимо, рассчитывал воспользоваться сниженной бдительностью, ослабленным рациональным и критическим мышлением и прочими симптомами посттравматического стрессового расстройства. Но вместо этого получил по морде.

Хлыщ, подслушавший где-то, как сёстры перешёптывались о том, как Катя поцелуем накрыла губы раненого, чтобы не дать его стону демаскировать в густом тумане наши плоты, решил, что Белова была из тех, кто снимал стресс подручными средствами, при помощи подворачивавшихся под горячую руку мужиков. И крайне оскорбился, когда худенькая русоволосая сероглазая девчушка влепила ему звонкую пощёчину. А невесть откуда взявшаяся рядом военфельдшер, которую половина медсанбата видела в разорванной почти надвое кофте, поддёрнув юбку, отвесила Губерману пинка, как раз по тому, что он планировал подкатить к Кате. Скулящий доберман удалился, хлебнувши очень даже солоно, но не того, чего собирался.

— Прости, что накричал, Катюша, — негромко сказал я. Рыдания сразу стали тише — когда громко плачешь, не слышно, что тебе говорят старшие по званию. А ещё тихий голос иногда привлекает больше внимания, чем крик. А мне именно этого и надо было. — Если Иван… Израилевич снова обратится с просьбой, адресуй его ко мне. Я помогу ему понять всё правильно. Оксана Павловна не туда стучала.

Девчата хихикнули, все трое, не заметив того, как я чудом удержал слово «сука», так и рвавшееся между именем и отчеством добермана. Хотя какой он доберман? Так, полупинчер…

— А пока — глубоко подышать, умыться и проверить готовность к операции. Следующим будет Степан Маркович, ошибаться нельзя. Не подведёшь?

— Не подведу, товарищ сержант! — шмыгнув и утерев глаза, кивнула она. — Спасибо, Иван Николаевич!

— Не за что. Не бери в голову всяких… доберманов, — не удержался я, уже выходя из сестринской. И дружный хохот мне в спину давал понять, что морально-волевые у младшего медперсонала стали выправляться в нужную сторону.

— Кто интубировал? — уточнил Данайтис, пока Петров заканчивал новокаиновую блокаду.

— Я, товарищ военврач первого ранга, — отозвался сразу, хоть и думал о другом. О том, что в прошлый раз проскочило как-то мимо.

Ленинградский доктор не стал «мыться» раствором Спасокукоцкого-Кочергина, в двух тазиках, где в первом полупроцентный, а во втором — пятипроцентный раствор нашатыря, а потребовал обычного спирту. И руки после обработки поднял вверх, наблюдая за тем, как спирт стекал к локтям вниз. Я тоже делал так же, а вот Петров и Губерман держали ладони пальцами вниз.

— Грубовато, но эффективно, хорошо, — кивнул Владислав Осипович. — Скальпель!

Я смотрел за его руками, думая о разном, успевая ассистировать. Но что-то в одновременно лёгких, но чётких и резких движениях профессора продолжало настораживать. Не то слишком уж широкие разрезы, не то странный подход к сохранению тканей. Нас логично учили, что чем меньше шов, тем быстрее заживает. И что вторым по важности, после сохранения пациенту жизни, было сохранение функций поражённого органа. То, как Данайтис иссекал и отбрасывал в эмалированный тазик, напоминавший по форме человеческую почку, осколки хрящей гортани, оставляло крайне мало шансов на то, что Горбатюк будет говорить вообще, не говоря уж о том, чтоб сохранить свой ливановский хрипловатый бас-баритон.

— Делаем трахеостому, коллеги, — сообщил профессор очевидное. И я понял, что капитан разведки имел все шансы потерять не только голос, но и способность дышать иначе, чем через дырку в горле. Но лезть под руку ленинградскому светилу, только что выкусившему костными кусачками последние два участка повреждённых хрящей, не стал.

Узловые швы на шее Горбатюка смотрелись неприятно. Тканей было удалено много, горло смотрелось будто пережёванным. От раны гортани тянулся марлевый «хвост», выполнявший функцию дренажа. Сверху наложили асептическую повязку. Радовало то, что обработанное мной поле для разреза начиналось буквально на полпальца ниже голосовых связок, и их, возможно, ещё удастся сохранить. Тогда у Степана Марковича останется возможность разговаривать, пусть и затыкая для этого отверстие в трахее пальцем. А ещё очень волновало то, что я снова ничего не мог сделать. И не мог понять, что же именно меня так настораживало в работе именитого коллеги. Это уже начинало раздражать. Или продолжало. Наверное, именно поэтому я не обратил внимания на то, что давешних лейтенантов в коридоре было уже человек пять. И не посмотрел, куда шёл отдышаться-передохнуть перед следующей операцией.

— Ну что ты ломаешься, дугочка? Не убудет же. Ты шоколад любишь? — донёсся из сумерек знакомый голос. И я одновременно и ускорился, и стал двигаться тише.

— Как вы смеете⁈ Вы — советский врач! Вы — мой боевой товарищ! — Катя задыхалась от негодования. Не ярости, не ненависти — от отвращения и непонимания.

— И чего? Один товагищ не может пегеспать с дгугим? Подумаешь, дел-то! — судя по его частому дыханию, успел я в последний момент. О том, что произошло бы дальше, думать не хотелось.

— Губерман! Прекратить! Оставьте Белову в покое! — резко сказал я, выходя из-за куста шиповника.

— Ай! — он сперва отскочил, едва не упав, а потом, узнав меня, перешёл на сиплый щипящий визг. Тоже, видимо, не желая огласки. — С какой стати я, старший военфельдшер, должен подчиняться тебе, сегжанту⁈ Тем более из-за пгостой фгонтовой б…

Договорить ему я не дал. Короткий резкий крюк левой сложил добермана пополам и уронил его набок в позе эмбриона.

— А вы, товарищ сержант, и впрямь нарисуйте мне, пожалуй, где та печень находится. Вона как оно у вас ловко выходит, — от негромкого голоса ойкнула Катя, а я только развернулся на него. И узнал Стасова, того самого старшего военфельдщера, с которым мы не совсем удачно познакомились сегодняшней ночью. Или вчерашней?

— С удовольствием, товарищ младший политрук государственной, — сказал я, разгибая локти, выходя из правосторонней боксёрской стойки, которую тело приняло само.

Он хмыкнул, глянул на начинавшего подвизгивать на вдохе добермана-полупинчера, кивнул мне — и растворился в сумерках так, будто его поглотил куст шиповника.