Глава 11

Я гнал всю дорогу, на пределе возможностей мотоцикла — стрелка спидометра дрожала у отметки шестьдесят километров в час. Олег заснул почти сразу, как мы отъехали от моста — молодой усталый организм взял своё — парень просто отключился, несмотря на тряску, ветер в лицо и рёв двигателя. Его голова моталась из стороны в сторону, руки судорожно вцепились в борта коляски. Я изредка косился на него и завидовал — мне–то спать было категорически нельзя.

Адреналин, гулявший в крови после ночного боя, давно схлынул, и теперь меня держало в тонусе только чувство долга и остатки силы воли. Веки наливались свинцом, перед глазами иногда всё плыло, и приходилось до боли в скулах сжимать челюсти, чтобы не отключиться прямо за рулём.

В Кобрин мы приехали около трех утра. Небо на востоке начало сереть, потом наливаться розовым. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в светлеющей синеве. Над горизонтом появился краешек солнца. Первые косые лучи брызнули по верхушкам сосен, залили дорогу золотом. Стало видно далеко вокруг.

Кобрин горел — столбы дыма поднимались над городом сразу в сотне мест. И чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становился запах гари — едкой, удушливой, с примесью чего–то сладковатого, от чего начинало мутить.

Я сбросил газ и толкнул Орлова в плечо.

— Олег! Просыпайся!

Он дёрнулся, вскинул голову, заморгал.

— А? Что? Где мы?

— Приехали, — ответил я. — Смотри в оба!

Олег протёр глаза кулаками, зевнул, поёжился. Утренний воздух был прохладным, даже холодным.

— Я всю дорогу спал? — спросил он виновато.

— Всю дорогу.

— Прости, Вовчук. Я не хотел. Само как–то вышло.

— Ничего, — сказал я. — На этот раз пронесло. Но что будет дальше — хрен знает. Тут, похоже, такая каша…

В Кобрине, несмотря на ранний час, кипела жизнь, но донельзя странная. По улицам брели люди. Женщины с детьми на руках, старики с узлами, какие–то мужики в гражданском, толкавшие перед собой тачки с домашним скарбом. Все они двигались на восток, и лица у них были перепуганные, растерянные.

Но тяжелее всего было видеть военных. Их было много. Они шагали прямо посередине проезжей части, сидели на деревянных тротуарах, набирали воду у колонок. Но это были не роты, не взводы, а одиночки или разрозненные группы по пять–шесть человек. У некоторых были винтовки, у некоторых — пустые руки. Многие без пилоток, без ремней, в расстёгнутых гимнастёрках. Они выглядели так, словно их выбросило сюда какой–то взрывной волной — и теперь они не знали, куда идти и что делать.

Я сбросил скорость почти до нуля и ехал медленно, объезжая завалы и воронки. На звук мотора мотоцикла оборачивались, глядели пустыми глазами и равнодушно отворачивались, поняв, что мы простые красноармейцы, а не командиры.

— Вовчук, что будем делать? — тихо спросил Орлов, — Куда нам теперь?

— Как куда? В штаб, конечно же, — ответил я. — Ты здесь бывал, знаешь, где он? Или придется по старой военной традиции уточнять маршрут путем опроса местного населения?

— Знаю, — обрадовал Олег. — На Советской улице. Там большое здание. Трёхэтажное, кирпичное. Перед ним ещё ограда чугунная. Как мне сказали — бывшее реальное училище.

— Давай показывай! — скомандовал я.

Орлов принялся объяснять дорогу. Мы сделали несколько поворотов среди одноэтажных деревянных домов окраины и, наконец, выехали на широкую мощеную улицу, обсаженную старыми липами. Сюда явно прилетело несколько бомб, причем, судя по размеру воронок — калибром не меньше сотки. На улице царило странное затишье — почти не было людей, двух–трехэтажные дома стояли вроде бы целые, только с выбитыми стёклами и следами от осколков на фасаде. На брусчатке густым слоем валялись обломки кирпича и штукатурки. Листья раскидистых лип, покрытые густым слоем пыли, трепетали под утренним ветерком — странный, почти мирный контраст с тем, что творилось вокруг.

— Это Советская. Нам ещё метров сто, — сказал Олег. — Вон, видишь — крыша красная? Штаб там!

Из–за верхушек лип показалась крыша из красной черепицы с небольшими башенками по углам. Мы проехали ещё немного, и здание открылось целиком. Это было большое, основательное строение из красного кирпича — ещё дореволюционной постройки, судя по архитектуре — имитация готики. Три этажа, высокие арочные окна, парадный вход с козырьком на чугунных столбах. Фасад украшали лепные карнизы и гипсовые розетки над окнами. Здание окружала невысокая — по пояс — ограда из чугунных прутьев с острыми наконечниками в виде пик.

Перед главным входом стояла черная «Эмка». Вернее, не просто стояла — машину явно бросили — дверцы распахнуты настежь, колеса пробиты, на капоте следы от осколков. Вокруг на брусчатке валялись обрывки бумаг, пустые папки, и почему–то газеты. Ветер лениво гонял их по двору, закручивал в маленькие вихри.

Я заглушил двигатель и осмотрелся. Тишины не было и в помине — где–то на западе и на севере грохотала артиллерия, в соседнем квартале трещали перекрытия горящих домов. Над крышей штаба, в бледно–голубом небе, кружила стая галок — их вспугнул огонь, и теперь они не знали, куда возвращаться.

Посреди двора, прямо возле центрального входа чернела глубокая воронка. Стены штаба зияли выбитыми окнами и щербинами от осколков.

— Похоже, что мы опоздали, — сказал я Олегу. — Здесь никого нет!

— Давай проверим! — предложил Олег, вылезая из коляски и разминая ноги. — Наверняка дежурный командир остался! Не может быть, чтобы все пропали.

Я слез с седла, тоже размял ноги, продолжая осматриваться — но никакого движения в окнах штаба не заметил. Пусто.

— Ладно, проверим! — согласился я. — Давай мотоцикл во двор загоним.

Мы руками втолкнули мотоцикл за ограду, перекатили его за угол здания, чтобы не бросался в глаза с улицы. Потом Олег достал из коляски «СВТ», снял с предохранителя, а я перекинул «ППД» со спины на грудь, и двинулся к парадному входу.

Ступени крыльца были усыпаны битым стеклом и клочками бумаг. Я медленно поднялся, держа автомат наизготовку, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь.

В вестибюле было темно и прохладно. Под высоким потолком гулял сквозняк, раскачивая большую люстру с побитыми плафонами. Пол устилали всё те же бумаги — целые сугробы. Среди них валялись перевёрнутые стулья, пустые ящики из–под патронов, брезентовая противогазная сумка. На стене висели большие портреты Сталина, Ворошилова и Тимошенко. Под ногами хрустела отвалившаяся лепнина.

Я прошёл через вестибюль в длинный коридор, заглянул в первую попавшуюся дверь. Кабинет. Большой дубовый стол с зелёным сукном, на нём — рассыпанные карандаши, опрокинутая чернильница, настольная лампа без абажура, недопитый стакан чая в подстаканнике.

Вдоль стен — шкафы с распахнутыми дверцами, пустые, только на одной из полок сиротливо стояли несколько книг с потрепанными корешками. На полу — вороха бумаг. Я наклонился, поднял несколько листков. Ведомость учёта вещевого довольствия, требование на горюче–смазочные материалы, заявка на фураж — хозяйственные бумажки. Ничего секретного.

Следующая дверь. Ещё один кабинет. Та же картина — разгром, пустота, бумажный мусор под ногами.

Олег бродил за мной молча, как привидение — зрелище опустевшего штаба, которое он, наверное, запомнил полным людьми, занятыми бурной деятельностью, явно вогнало его в некоторый шок.

— Вовчук! — сказал он через пару минут, после осмотра пятого по счету пустого кабинета. — Здесь никого нет!

Я опустил ствол и усмехнулся.

— Тоже заметил?

Орлов сморщился, не приняв шутки.

— Ушли, — тихо сказал Орлов. — Все ушли.

В его голосе было столько потерянности, что я даже посочувствовал ему. На его глазах рушились «устои» — штаб общевойсковой армии, призванный быть опорой мироздания, вдруг обернулся безлюдной «пустыней».

— Я не думал, что всё будет так плохо, — пробормотал он. — Я думал — приедем в штаб, тут генералы, полковники… Объяснят нам, что делать… Помогут наладить связь… А тут…

Он поднял на меня глаза.

— Что же теперь будет, Вовчук?

— Будем воевать, — ответил я. — Без генералов. Как воевали весь вчерашний день. Не ссы — справимся! Пошли, здесь нам больше делать нечего.

Мы вышли на улицу. Солнце поднялось уже довольно высоко и теперь светило в глаза. Я зажмурился, потёр переносицу. Усталость наваливалась всё сильнее — уже не свинцом, а бетонной плитой. Хотелось лечь прямо тут, на ступеньках крыльца, и закрыть глаза хотя бы на полчаса.

Но вместо этого я свернул за угол, где мы оставили мотоцикл. Осмотрел технику, заглянул в бак. Бензина оставалось меньше половины.

— Хреново, — сказал я. — На обратный путь не хватит.

— Где ж мы его возьмём? — спросил Олег.

— Найдём, — решительно ответил я, хотя сам в это не очень верил. — Садись. Поехали дальше. Поищем адекватных людей, может кто–нибудь знает, куда переехал штаб.

Примечание: Утром 23 июня 1941 года командный пункт штаба 4–й армии разместился в деревне Смолярка Березовского района (примерно в 60 км северо–восточнее Кобрина) и имел периодическую связь со штабом фронта по телеграфу, а со штабами корпусов только делегатами. Все радиостанции и значительная часть автомашин штаба при переходе на этот командный пункт были уничтожены немецкой авиацией.

Мы поехали по Советской улице — медленно, осторожно, объезжая воронки и завалы. Я крутил головой, высматривая хоть какие–то признаки организованной обороны. Но видел всё то же: горящие дома, бредущих жителей, разрозненных бойцов без командования.

И только на перекрёстке Советской и Первомайской, в небольшом сквере, заросшем кустами сирени и акации, увидел нечто странное — там стояла гаубица.

Я ударил по тормозам и замер.

Это была МЛ–20 — калибра сто пятьдесят два миллиметра. Орудие смотрелось здесь абсолютно инородно — огромная и грозная махина посреди цветущих кустов и деревянных скамеек. Казалось, что она материализовалась тут из какого–то другого мира, грубо разорвав ткань реальности.

Чуть дальше, в тени лип, стоял гусеничный тягач «Сталинец». Тоже огромный, угловатый, с высокой трубой и маленькой открытой кабиной. Его гусеницы глубоко врезались в мягкую землю сквера, вывернув траву и цветы на клумбе. Сразу видно — сюда заезжали второпях, не выбирая места.

А возле гаубицы, на ящике из–под снарядов, сидел человек.

Он сидел спокойно, чуть ссутулившись, и что–то вертел в руках. На вид — лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, крепкая шея, простое, какое–то очень русское лицо с курносым носом и светлыми бровями. Одет в выгоревшую гимнастёрку с тёмными пятнами пота под мышками и на груди, на ногах — запыленные яловые сапоги со смятыми голенищами. На черных петлицах — старшинская «пила» — четыре треугольника. Пилотка сдвинута на затылок.

Он поднял голову, услышав звук мотоцикла, и посмотрел на нас. Посмотрел без страха, без суеты, без того лихорадочного возбуждения, которое я видел у большинства встреченных в городе. Его глаза были спокойными, даже какими–то отстранёнными. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили.

Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла.

— Сиди тут, — сказал я Олегу. — Смотри по сторонам.

— Понял, — кивнул он, разворачивая ствол пулемета в направлении дальнего конца улицы.

Я пересёк сквер, ступая по примятой траве, и подошёл к старшине. Теперь я разглядел, что он держит в руках — панорамный прицел — сложный оптический прибор с линзами и уровнями. Старшина бережно, круговыми движениями, протирал его замшевой тряпицей, и лицо его при этом было сосредоточенным, почти умиротворённым.

— Здорово, братишка! — приветствовал я старшину.

— Здорово, пехота! — ответил он, разглядев мои «голые» красно–малиновые петлицы. — С чем пожаловал?

Голос у него был ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или только что проснулся. Он смерил меня взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Потом кивнул каким–то своим мыслям и снова занялся прицелом.

— Красноармеец Сошников, — представился я. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Старшина Шаповаленко, — ответил он, снова подняв на меня глаза. — Первый дивизион двести тридцать шестого артиллерийского полка. Ну, присаживайся. Вон стул свободный есть.

Он кивнул на второй снарядный ящик, стоявший неподалёку. Я подтащил его поближе и сел. Ноги гудели от усталости, и я с наслаждением вытянул их.

— Что тут у вас происходит, братишка? — спросил я. — Где штаб армии?

Шаповаленко усмехнулся — невесело, криво.

— Штаб? — переспросил он. — Нету больше штаба, пехота. Драпанули.

— Куда?

— А кто ж знает. Ещё вчера вечером снялись и ушли. Колонна — машин пятьдесят, не меньше. «Эмки», автобусы, грузовики с имуществом. Я своими глазами видел — стоял на перекрёстке, когда они мимо катили. — Он помолчал и добавил: — Говорили, на северо–восток пошли. К реке Ясельда.

— Когда это было?

— Часов в семь вечера. Может, в восемь. Слух прошёл: Жабинку немцы взяли. И десант высадили в Пружанах. Ну, тут у всех сразу — истерика. Телефоны обрывали, бумаги жгли…

Я молчал, переваривая услышанное. Жабинка — это двадцать километров к западу от Кобрина, примерно на полпути к Бресту. А Пружаны — примерно сорок километров на север, там должен быть наш большой аэродром. Значит, передовые части немцев уже поблизости.

Я оглянулся на гаубицу. Огромная, мощная, она стояла посреди сквера, как доисторический зверь, изготовившийся к прыжку. Ствол её был направлен в дальний конец улицы, уходящей на запад.

— А ты, братишка, почему здесь? — спросил я. — Почему не ушёл со всеми?

Шаповаленко отложил прицел, достал из кармана кисет, свернул «козью ножку», но прикуривать не стал. Посмотрел на меня крайне задумчиво, видимо, подбирая слова:

— Тягач сломался. Трансмиссия полетела — там, похоже, подшипник рассыпался. А орудие бросить рука не поднимается. Это ж гаубица, пехота, сто пятьдесят два миллиметра! Снаряд сорок кило весит. Одним выстрелом можно роту положить! — Он покрутил в пальцах цигарку и добавил: — У меня пять снарядов осталось. Фугасных. Пять!

— И ты, братишка, решил здесь остаться? — уточнил я. — С пятью снарядами против всей немецкой армии?

— А что мне ещё делать? — пожал он плечами. — Приказа нет. Связи нет. Командование драпануло. Ну, я и подумал: зачем куда–то бежать, если можно тут с пользой… того.

Он не договорил, но я и так понял. Этот человек принял решение умереть здесь, у своего орудия. Не потому, что был фанатиком или искал смерти, а потому, что не видел другого выхода. Пять снарядов, гаубица и одна улица, ведущая на запад. Если поставить орудие на прямую наводку, то можно устроить немцам кровавую баню. Недолгую, но впечатляющую.

За гаубицей кто–то завозился. Я скосил глаза и увидел второго бойца. Совсем юный, лет восемнадцати, щуплый, с длинной шеей и большими, как у испуганного оленёнка, глазами. Он возился у казённой части орудия, сосредоточенно протирая ветошью затвор. Черные петлицы на выгоревшей гимнастёрке — без знаков различия — только эмблема в виде двух скрещенных пушечных стволов.

— А этот с тобой чего остался? — спросил я, кивнув на паренька.

Шаповаленко оглянулся и негромко, с ноткой иронии, сказал:

— Да вот, дуралей молодой. Колька Воробьев. Остался со мной за компанию — решил, видать, геройски погибнуть. Прогнать не удалось — упёртый. Комсорг дивизиона, идейный. Я ему говорю: вали отсюда, чего тебе, молодому помирать? А он — ни в какую. Мол, вы же сами меня учили, товарищ старшина, я с вами до конца. Вот и сидим теперь вдвоём. Робинзон и Пятница.

Коля, услышав, что говорят о нём, на секунду поднял голову, бросил на меня быстрый взгляд и тут же снова уткнулся в затвор. Просто делал своё дело, не вступая в разговор.

— А ты чего приехал–то, пехота? — спросил Шаповаленко, глядя мимо меня на улицу. Над мостовой струился нагретый солнцем воздух, и в этом мареве далёкие дома казались колеблющимися, нереальными.

— Комдив в штаб армии с донесением послал, но, видно, не судьба добраться — по пути два раза в бой вступал, а штаба, как выяснилось, уже и на месте не было. Надо домой возвращаться…

— Домой — в смысле, в дивизию свою? — прищурившись, уточнил старшина.

— Ну, да, — кивнул я. — У нас комдив толковый, генерал Недвигин. Будем держать оборону.

— Это правильно, — одобрил старшина, убирая так и не закуренную цигарку в карман. — А товарищ твой, пехота, глянь, сейчас сомлеет.

Я перевёл взгляд на Орлова. Тот сидел в коляске мотоцикла и напряжённо смотрел вдаль. Лицо у него было бледное, кадык ходил ходуном. Я видел, что он на грани — ещё немного, и то ли расплачется, то ли начнет буянить. Новость о бегстве штаба добила его окончательно. Он, как и большинство молодых бойцов, верил, что где–то там, наверху, сидят мудрые генералы, которые всё знают, всё видят и в нужный момент дадут правильный приказ. А теперь выяснялось, что генералы сбежали, бросив армию и город.

Я подошёл к нему и дотронулся до плеча.

— Олег, послушай меня!

— Что? — он поднял голову, и я увидел, что глаза у него влажные.

— Командования нет, хреново, — я слегка сжал его плечо. — Но это не конец света. Понял? Мы вернёмся в свою дивизию. И будем биться там. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил он, сглатывая.

— Вот и хорошо. А теперь соберись. Ты боец. Ты вчера положил два десятка фрицев. Ты — герой! Понял? Герой! И я не позволю тебе раскисать. Смотри по сторонам, контролируй обстановку. Ясно?

Он закивал, вытер нос рукавом, потом вдруг вскинулся:

— Я не раскисаю, Вовчук! Я просто… это…

— Вот и не надо «это», — я хлопнул его по плечу. — Сиди, смотри, слушай и…

Хотел было добавить еще что–то нравоучительное, но тут желудок выдал громкую «трель», напомнив, что я не ел с прошлого полудня.

— Хватит нытья, Олег, давай–ка мы лучше перекусим! Доставай «подарок» Зимина! — скомандовал я.

Олег встрепенулся, вылез из коляски и начал рыться в вещах. Через минуту он достал две банки тушёнки и пачку галет в плотной серой бумаге.

— Угощайся, братишка! — одну из банок я протянул старшине.

Тот посмотрел на меня с удивлением, и медленно произнес:

— Спасибо, пехота, я уж думал, придется на пустой живот помирать. Но теперь веселей будет. — И громко крикнул: — Эй, Колян, дуй сюда, пехота консервой поделилась!

Коля отложил ветошь, подошёл и встал рядом, не зная, куда деть руки. Старшина протянул ему банку:

— Открывай. А я сухари принесу.

Мы расселись на ящиках. Я — с Олегом, старшина — с Колей. Вскрыли банки и стали есть прямо из них, попарно, по очереди загребая мясо ножом и закусывая галетами. Я жевал, практически не чувствуя вкуса от усталости и чувствовал, как засыпаю буквально «не донеся кусок до рта».

— Вовчук, ты чего? — окликнул Орлов. — Ты ешь с закрытыми глазами!

Шаповаленко ел аккуратно, не торопясь, и поглядывал на нас с каким–то отеческим выражением, хотя был старше всего на несколько лет. Потом вдруг спросил:

— А сам–то ты, пехота, откуда родом? По выговору вроде московский…

Я на секунду замешкался, не зная, что ответить. Но Олег выручил:

— Мы детдомовские, — сказал он с набитым ртом. — Из Ленинграда.

— Ленинградцы, значит, — протянул старшина. — Ну, земляки почти. Я сам из–под Пскова. Тоже детдомовец, кстати. Так что, можно сказать, родственные души.

— Детдомовцы — они живучие, — сказал я. — Не пропадём.

— Это точно, — усмехнулся Шаповаленко. — Детдомовец — он как таракан. Его тапком прихлопнешь, а он всё равно ползёт.

Коля тихо фыркнул, но тут же сделал серьёзное лицо.

Старшина неторопливо, с достоинством, доел свою половину банки, вытер нож о штанину и сказал:

— Спасибо, пехота. Уважил старика.

— Какой же ты старик, — усмехнулся я. — Тебе лет двадцать пять, не больше.

— Двадцать четыре, — поправил Шаповаленко. Он помолчал и добавил: — Ладно. Чем я тебя могу отблагодарить за угощение, пехота?

Я машинально оглядел орудие, тягач, ящики со снарядами и пожал плечами.

— Ну, что с тебя взять, братишка? — сказал я. — Мне бы бензина. Но твой «пепелац» ведь на солярке работает.

Шаповаленко посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисхождение, гордость и лёгкое презрение профессионала к дилетанту.

— Пяхо–ота! — протянул он, и в его устах это прозвучало почти ласково, как прозвище, которое дают любимому, но не очень сообразительному младшему брату. — Вообще–то тягач на лигроине работает. — Он кивнул на «Сталинца». — Но есть у меня и бензин. Для запуска двигла используется. Могу поделиться. Мне–то он уже ни к чему.

— Правда? — я не поверил своему счастью.

— А то, — Шаповаленко поднялся и направился к трактору.

Вернулся, таща здоровенный бидон — почти такой же, с каким я в детстве ходил за квасом, но литров на двадцать. Похоже, что классические плоские канистры с тремя ручками еще не вошли в обиход.

— Держи, — сказал Шаповаленко, протягивая мне бидон. — Тут литров десять осталось, не меньше.

Я взял бидон, открыл крышку и понюхал — так, на всякий случай, а то залил как–то раз дизтопливо в карбюраторный движок, поверив на слову приятелю, что в канистре бензин.

Нет, сейчас всё было без подвоха — пахла жидкость настоящим бензином, советским, этилированным, с характерным сладковатым запахом.

— Спасибо, братишка, — сказал я. — Как говорится, от души.

— Сочтёмся, — отмахнулся он и, разом помрачнев, добавил: — Когда–нибудь…

Мы вернулись к мотоциклу. Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил бензин из бидона в бак. Двигатель «М–72» был прожорливым, но десятка литров должно было хватить на обратную дорогу в Малориту с запасом.

— Ну, бывай, братишка, — сказал я, подходя к старшине и протягивая ладонь. — Может, ещё свидимся.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что–то — может, грусть, может, сожаление о том, что хороший человек уезжает, а он остаётся. Но он тут же справился с собой и улыбнулся.

— Бывай, пехота, — сказал он. — Постарайся не сдохнуть!

Мы обменялись крепким рукопожатием. Ладонь у старшины была сухой, горячей, с жёсткими мозолями на пальцах — руки человека, привыкшего к физической работе.

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Орлов уже сидел в коляске, положив руки на приклад «дегтяря».

— Ну, поехали, — сказал я.

Мотоцикл тронулся с места, объехал сквер и выехал на улицу, ведущую на запад. Я оглянулся. Старшина стоял у гаубицы и ставил на место прицел. Потом поднял руку — не махал, а просто поднял, как бы салютуя. Коля, морщась от натуги, подтаскивал тяжеленный снаряд к орудию. Утреннее солнце освещало эту картину — и она навсегда отпечаталась в моей памяти.

Мы ехали по пустынной Советской улице, мимо горящих домов, мимо куч битого кирпича, мимо воронок от авиабомб, мимо редких прохожих, спешащих убраться из города. Я думал о Шаповаленко. О том, что такие люди, как он — соль земли. Они не произносят громких речей, не совершают подвигов на публику, не ждут наград. Они просто делают свою работу. И умирают, если надо, делая её до конца.

— Вовчук, а он правда будет ждать немцев? — спросил Орлов, перекрикивая шум двигателя. — Один?

— Не один, — ответил я. — С Колей.

— И как они только не боятся… — пробормотал Олег себе под нос, но я услышал.

Я не стал говорить товарищу, что Шаповаленко и его юный комсомолец — смертники. Что у них нет ни единого шанса. Что через пару часов, когда немецкая колонна войдёт в город, они сделают свои пять выстрелов и умрут. И они это знают.

Зачем–то я оглянулся ещё раз. Город горел. Чёрный дым заволакивал небо. Над крышами кружили испуганные галки. Всё это походило на картину апокалипсиса, набросанную грубыми мазками — чёрным, серым, оранжевым. И посреди этого апокалипсиса, в маленьком скверике, стояла гаубица и два человека, которые решили не бежать.

Мы проехали ещё несколько кварталов. Городская застройка начала редеть — мы приближались к западной окраине. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся выезд из города — там улица переходила в шоссе, обсаженное тополями. Солнце стояло уже довольно высоко, и светило нам в затылок, заливая всё вокруг белым, слепящим сиянием.

И вдруг я заметил впереди какое–то движение.

Сначала мне показалось, что это мираж — колеблющиеся в мареве силуэты. Но через секунду я понял, что не ошибся. По шоссе в город въезжала группа мотоциклистов. Три или четыре машины с колясками. Они двигались быстро, поднимая за собой облако пыли, которое искрилось в солнечном свете.

Я резко вывернул руль вправо и прижал мотоцикл к стене ближайшего дома. Была слабенькая надежда, что это могут быть наши — такие же делегаты связи, как мы. Или разведчики, возвращающиеся с задания.

— Что там? — спросил Олег, вытягивая шею.

Я выставил ладонь, приказывая ему замолчать, и прищурился, вглядываясь вдаль. Пыльное облако приближалось. Теперь уже можно было разглядеть детали — характерные очертания мотоциклов «BMW R75» с колясками. А в колясках — люди в серой форме. И каски с характерным силуэтом.

Немцы въезжали в Кобрин.